Я хочу, чтобы мой голос звучал холодно и уравновешенно, но уже ощущаю разгорающийся в груди пожар. Я прижимала к груди Туню – мой щит в виде мопса – еще крепче, произнося эту фразу. Румянец мгновенно сменяется мертвенной бледнотой. Черт, она что, сейчас упадет в обморок?
Мама мотает головой, словно неправильно поняла.
– Куда-куда?
На этот раз я произношу каждое слово отдельно, чтобы исключить недопонимание:
– Я… ездила… к отцу.
Мама держится за перила лестницы, чтобы не упасть. Она делает несколько вдохов и выдохов, как будто хочет что-то сказать, но слова застряли у нее в горле.
В этот момент открывается задняя дверь и заходит Брент. Он весь вымок насквозь, лицо яростное, как бушующая за окном гроза.
– Кто только что отъехал от дома? Нат вернулась? – Он поворачивается и видит меня. Плечи облегченно опадают вниз. – Боже. Где ты была?
Я не отвечаю, потому что по-прежнему смотрю на маму.
Потом и Брент ее замечает.
– Ого, мам, с тобой все хорошо?
Она подскакивает от неожиданности, когда Брент к ней обращается.
– Я, м-м…
Мама мотает головой, кладет пальцы на переносицу и закрывает глаза.
Брент поворачивается ко мне.
– Что ты ей сказала? Что ты натворила?
– Я? Что я натворила? – Пожар в груди разгорается. – Что я натворила? Серьезно? То есть ты считаешь, что я, как обычно, во всем виновата. Вечно во всем виновата только я.
Знаете что? Мне больше не нужен щит в виде мопса. Я ставлю Туню на пол, и она уносится прочь.
Брент поднимает обе руки вверх.
– Так, погоди. Это ты сегодня сбежала среди ночи. Я понятия не имею, что тут у вас творится.
– Хочешь знать, что тут творится? Я тебе скажу, что именно тут творится. – Пожар жжет мне глаза. Кулаки сами собой сжимаются. Я смотрю на маму, вдруг ей есть что сказать. Стоит ли мне прямо сейчас раскрыть эту тайну? Так ли должен узнать обо всем Брент?
Мамино лицо все так же бледно. Она округляет глаза и едва заметно отрицательно качает головой.
– Нет? – Я чувствую, что близок нервный срыв. – Нет? Что нет? Не говорить Бренту? Или нет, ты не можешь поверить, что я узнала правду? Что?
Мама набирает воздух в легкие, и создается впечатление, что это первый вдох, который она сделала с начала этого разговора.
– Натали… – Ее голос дрожит. – Нет необходимости так спешить.
Она что, шутит? Если нет необходимости спешить в этом вопросе, тогда в каких вопросах вообще стоит спешить?
– Что происходит? – Брент переводит взгляд с меня на маму и обратно. Он хмурится, все его мышцы напряжены. Голос становится громче: – Прошу, введите уже меня в курс дела.
Я сужаю глаза и смотрю на маму, потом поворачиваюсь к Бренту.
– Папа жив.
Эти два коротких слова разрезают воздух, меняя жизнь Брента навсегда. Меняя каждого из нас.
– Вот дерьмо. – Мама покрывает голову руками и, спотыкаясь, уходит в гостиную, где оседает на диван.
– А, ты опять про это? – Брент закатывает глаза, но на его лице читается облегчение. Он идет за мамой в гостиную. – Не беспокойся. У Натали теперь заскок, что папа жив, но это только игры ее разума. Она не очень в себе.
– Я не очень в себе?! – кричу я и несусь в гостиную. Из глаз брызгают слезы. Я знаю, нужно сохранять спокойствие, но как же я устала быть спокойной. – Если я не в себе, тогда кто только что меня подвез домой? Какой-то незнакомец, обладатель картинной галереи и носа, как у меня? Просто первый встречный?
Глаза Брента округляются, а губы крепко сжимаются, превращаясь в мрачную тонкую линию.
– Мам, позвонить врачу?
– Вообще-то я здесь! Я тебя слышу! – Как же я устала чувствовать себя как подопытный образец в чашке Петри. – Мам, скажи ему правду. Ты знаешь, у меня есть все на свете доказательства. И я их предъявлю, если ты будешь отпираться. Даже не пытайся.
Я вся горю. Если она сейчас начнет все отрицать, я не знаю, что сделаю.
Мама уперла локти в колени, шелковый халат раскрылся, и из-под него торчит неновая дизайнерская пижама. Она по-прежнему прячет лицо в ладонях.
– Она права, – говорит мама еле слышно. Я едва различаю ее слова.
– Что ты говоришь? – спрашивает Брент, наклоняясь к маме.
Отлично. Ей придется еще раз произнести эти слова.
– Она говорит правду. – Мама поднимает голову и смотрит на Брента. – Мы решили, что так будет лучше.
– Что будет лучше?
Брент снова переводит взгляд с меня на маму и обратно, наверное, решив, что мы обе сошли с ума.
– Мама с папой решили, что правильно будет врать нам, Брент, – говорю я. Каким-то образом то, что мама подтвердила мои слова, сделало всю ситуацию более реальной. Я думала, это принесет мне облегчение, но вместо этого я злюсь еще сильнее. – Папа жив. У него своя художественная галерея. Мама врала нам целых четырнадцать лет.
– Мам? – Голос Брента очень напряжен. – Что это значит? – Он делает шаг назад.
Теперь и мамины глаза наполняются слезами.
– Прости, – шепчет она.
– Ты просишь прощения? – Сердце колотится в груди, кровь буквально ударяет мне в голову. Пожар выжег все внутри настолько, что у меня не осталось шансов сохранить контроль. – Разве можно отнять у нас отца и просто попросить прощения? Ты разрушила нашу семью. Ты все испортила.
