Брент возвращается с пачкой салфеток «Клинекс» и ключами от машины. Салфетки он оставляет около мамы.
– Мы скоро вернемся, – говорит он и поворачивается ко мне. – Пойдем, Нат. Прокатимся немного.
Когда мы с Брентом останавливаемся на парковке бургерной «Стейк энд Шейк», дождь еще идет, но уже не такой сильный и яростный. Он больше не барабанит по лобовому стеклу, а омывает его. Я не голодна, но все-таки решила не упускать возможность съесть мягкое мороженое с кусочками печенья. Наверное, за этим Брент меня сюда и привез. А может, еще и потому, что в половине пятого утра открыта только эта бургерная и боулинг.
Брент сидит рядом и тоже ест мороженое, только клубничное. Мы взяли свой заказ в окошке автокафе, после чего припарковались, и теперь оранжево-синяя вывеска «Открыто» мерцает прямо перед нашими глазами. Брент за всю дорогу не произнес ни слова. Если бы можно было слышать, как крутятся мысли у нас в головах, то наша машина звучала бы громче любой стереосистемы. Кажется, я никогда не видела Брента таким сосредоточенным.
Брент не должен был узнать правду таким образом. Справедливости ради, я пыталась ему рассказать, но надо было лучше стараться. Нужно было сказать ему тогда, после первого посещения студии, когда я сама узнала, что папа жив. Нужно было рассказать Бренту раньше мамы, тогда мы могли бы вытянуть из нее правду вместе. Всяко было бы лучше, чем сейчас. Меня накрывает чувство вины.
– Поверить не могу, что это происходит. – Брент разговаривает со своим стаканчиком из-под мороженого. – У меня есть отец.
– Прости, Брент. Нужно было раньше тебе сказать.
Он опять молчит, и я не понимаю, то ли он не принимает мои извинения, то ли слишком глубоко задумался, чтобы заметить, что я их произнесла.
– Я его едва помню. Помню запах его фланелевой рубашки, помню, как он качал нас на качелях. С ним мы всегда качались гораздо выше, чем с мамой.
Я улыбаюсь.
– Он говорил, что если достать ногой до облака, появится радуга.
Брент качает головой.
– Стыдно сказать, но я долго считал, что так и получается радуга. Дико злился, что никогда не мог достаточно высоко раскачаться, чтобы она появилась. Когда папа умер… То есть когда он нас оставил, я ушел качаться на тех качелях и долго плакал. Без его помощи мне в жизни было не достать до облаков.
Брент вздыхает и съедает ложку мороженого. Не знаю точно, что мне делать: что-то еще рассказать или подождать его вопроса. Я жду.
– Какой он теперь?
– Очень прикольный, Брент. Потрясающий. Ты его полюбишь.
И я рассказываю брату о папиной галерее, о его квартирке настоящего художника. Я рассказываю ему про фото в рамке, где мы на пляже. И даже про то, что у меня нос точно как у отца.
– Но у тебя зато его глаза, – добавляю я.
– Правда? – Брент впервые поднимает взгляд от мороженого.
– Да. Ты просто его копия, более молодая версия. Надеюсь, Брент воспримет это как хороший знак. Он еле заметно улыбается и съедает еще ложку мороженого. Потом улыбка исчезает. Он замирает, будто хочет что-то сказать, но потом передумывает. Но все-таки в конце концов решается спросить:
– Ты думаешь, я ему понравлюсь?
Он съедает еще мороженого и полностью сосредотачивается на ложке.
– Что за вопрос? Конечно, понравишься. Ты же его сын.
Я ожидала, что у Брента будут вопросы, но точно не такие.
– Не знаю. Не я его нашел. Я даже и не искал никогда. А у вас столько всего общего, все это рисование, искусство. Я чувствую себя лишним.
– Ты чувствуешь себя лишним? – Я сдавленно смеюсь. – Что, серьезно? Да я мечтала, чтобы ты почувствовал себя лишним. Добро пожаловать в последние четырнадцать лет моей жизни.
Брент явно меня не понимает.
– О чем ты говоришь?
Он что, шутит?
– Чувак, да вы с мамой в связке, вот так. – Я соединяю указательный и средний палец на раскрытой ладони, а потом говорю как можно более похоже на маму: «Брент, милый, спасибо за такой ужин. Ты настоящий мужчина и хозяин в доме. Брент, как я тобой горжусь, ты теперь капитан бейсбольной команды. Брент, разве не чудесно, что ты выиграл еще один кубок? Натали, почему бы тебе не учиться на одни пятерки, как Брент? Натали, почему ты такая безответственная, учись у своего брата».
Я замолкаю и смотрю в окно, потому что не хочу снова плакать. Я и так все слезы за сегодняшнюю ночь выплакала.
– Нат? Ты серьезно? – Судя по выражению лица, он уязвлен. Я будто бы сделала ему больно. – Ты что, чувствуешь себя лишней?
– Нет, не чувствую. Я и есть лишняя.
Он молчит, потом делает глубокий вдох.
– Ты когда-нибудь задумывалась, как это все переживаю я?
Это что, блики света или в глазах у Брента стоят слезы? За десять лет я ни разу не видела, чтобы Брент плакал. Приближающиеся слезы выбивают меня из колеи. Сегодня вся моя семья плачет. Какая-то параллельная вселенная.
– Что «это все»? – спрашиваю я и откладываю ложку.
Он ставит стаканчик в подстаканник.
