– Вы не понимаете. Сама необходимость такой помощи все для меня меняет.
– Почему бы тебе не рассказать мне, в чем именно проблема?
Я не хочу ему рассказывать. Не хочу заходить в те уголки сознания, в которых мне так больно, что я лучше всеми силами буду избегать разговора на эту тему. Мне легче пошутить и перейти к следующему скучному вопросу.
Но, может быть, если я вытащу эти части себя на свет, они перестанут ощущаться как темные и страшные? Нужно попробовать.
Есть вероятность, что у меня не получится. В горле немного пересохло, я готовлюсь кое-что сказать, но слова будто застревают внутри. Другие специалисты по ментальному здоровью меня подвели. С другой стороны, невозможно получить помощь, если не быть честной. Настало время вложиться в свое ментальное здоровье, а это значит, пора открываться людям, готовым оказать мне помощь. Я откашливаюсь – и начинаю говорить:
– Я себя чувствую такой… маленькой. Из-за биполярного расстройства я будто бы неисправна, будто во мне есть какая-то деталь, которая нуждается в починке, но ее невозможно окончательно починить. На всю мою жизнь будто наложили фильтр, который расцвечивает все мои действия, но почти никто об этом не знает. Я скрываюсь от собственных друзей, от парня, которому могла бы понравиться, даже от своей семьи. Я кучу времени провожу в шкафу. Там я чувствую себя более безопасно. Раньше я не рассказывала об этом врачам, боялась, что они посчитают меня реально ненормальной. Да, именно поэтому я здесь, но часть меня по-прежнему хочет притворяться, что меня сюда привело лишь желание угодить маме.
Доктор перестает писать.
– Так почему ты здесь на самом деле?
Почему я здесь? Я прихожу посидеть в разные кабинеты, играю в «Бинго в кабинете психиатра», чтобы как-то развлекаться до конца приема. А что, если я перестану отвлекаться и дурачиться и на самом деле попробую включиться? По-честному приложу усилия, которые, возможно, изменят ход моей жизни?
Я глубоко вздыхаю.
– Потому что хочу быть здоровой. И готова сделать все возможное, чтобы это произошло.
Он кивает.
– Это важные слова, Натали. Даже одно это заявление – мощный прогресс для тебя. Я вижу, что ты говоришь серьезно. Это огромный шаг вперед.
Я слабо улыбаюсь. Возможно, он прав.
В общем, я соглашаюсь принимать лекарства до конца зимних каникул, потом мы проанализируем результаты и, возможно, откорректируем схему лечения. Я рада, что доктор не употребляет слов вроде «навсегда», потому что такие категоричные формулировки меня пугают. Возможно, я всегда буду нуждаться в медикаментозной поддержке, но пока у меня есть возможность не думать об этом до конца зимних каникул.
Теперь мне предстоит распутывать все, что я натворила на прошлой неделе, а эта перспектива пугает меня не меньше, чем пожизненное медикаментозное лечение. Мои шансы получить грант на обучение в университете практически равны нулю, мама на меня зла, брату и папе многое предстоит выяснить, а про Тая я даже думать боюсь. И Су меня точно убьет.
Уже выходя из кабинета, я замечаю кое-что, что чуть-чуть меня успокаивает. На полке в приемной стоят книги по саморазвитию. Окошко бинго номер 8. Мой новый рекорд.
Что хорошо в моем сегодняшнем походе к психиатру – так это то, что из-за него я опоздала на рисование, а это значит, что у Тая не будет возможности поговорить со мной один на один. Я пока не придумала, как объяснить свое поведение в пятницу. Можно, конечно, сказать правду, но мне это по очевидным причинам не подходит. Теперь, когда я снова принимаю лекарства, меня ужасает то, что я сделала. Когда я вхожу в студию, Тай в своем уголке сортирует краски.
Разговор с Су тоже будет не из легких. Сегодня мы должны решить, какие картины выставить на следующей неделе на «Арт-Коннекте». Работы, которые я хотела предложить на выставку, сейчас плывут где-то вниз по течению. Возможно, какой-нибудь бобр уже украсил тем, что от них осталось, свое жилище.
Зимний пейзаж в принципе подойдет, если я успею его закончить. Еще осталась картина, которая висит в маминой спальне, но она не из лучших моих работ. Даже если она попадет на выставку, одной картины все равно не хватает, да и зимний пейзаж еще не закончен. Это примерно то же самое, что за неделю попытаться сделать из Петунии выставочную собаку.
Что я могу нарисовать за неделю? Разве что травинку? Картина расплывается у меня перед глазами, я несколько раз моргаю. Тай подходит, чтобы вытереть стол, и я едва не подпрыгиваю от неожиданности. Он смахивает кисточку на пол, приседает рядом с мной, одной рукой ищет кисть под стулом и шепчет:
– Ты в порядке, парижанка?
А, поняла. Кисточка – это предлог, чтобы заговорить со мной. Это даже мило – он стоит передо мной на одном колене, и его кудрявая шевелюра так близко, что до нее легко можно дотронуться рукой.
– Прости за ту ночь. Все было супернеловко.
Я тянусь к кисточке, которую Тай держит в руке.
– Ну почему же, не все. – Его взгляд одновременно нежен и настойчив. – Я очень беспокоился, когда ты уехала. И до сих пор беспокоюсь.
