— Я с-под Харькова. — Вдруг глаза ее расширились, лицо вытянулось. — Сергей? Сергей Никитич! Лимаренко!
Она метнулась навстречу, прильнула к нему. Лимаренко не шелохнулся, только как-то боязливо, нерешительно положил ладонь на ее вздрогнувшую спину.
— Это ты писала маме? Что с Оксаной?
— Оксана... — Девушка подняла на него блестящие, омытые слезами черные глаза. — Она... она ушла... домой. На Украину.
— Значит, жива!
— Не знаю. Из госпиталя вернулась... А хозяйке разве нужны слепые? Тут еще из соседнего дома фрау тоже выгнала больную, они вместе и пошли...
— Когда это было? — перебил ее Лимаренко.
— С месяц назад. Может, и с два. Мы тут счет времени потеряли. Неделя пройдет, а кажется — год.
— Ну, что ж. Спасибо, Нина, за весть...
Лимаренко разочарованно отошел в сторону.
— А что это у вас? — Братухин кончиками пальцев коснулся ее наряда. — Тюльки-кружавчики?
— Так я ж прислуга в комнатах...
— А-а, — усмехнулся Братухин.
— Что — а? Что — а? Что ты в этом понимаешь?! — неожиданно закричала Нина. — Я знаю, немцы в этом хоть не соврали, презирать нас вы мастера. А ты такое вот видел? — Она рванула рукав, открыв предплечье в фиолетово-желтых и багровых пятнах. — Такое ты видел? Тебе что? Ты в танке. Ты снарядами по ним, снарядами. А убьют, так почетно. Пал смертью храбрых. За Родину. А мы?.. Три года страха, три года щипков, вот они, видишь? Ни за что ни про что. Проходишь мимо — ущипнет. Хочешь стороной обойти — кричит: «Кам хир!», и еще злее кожу начнет выворачивать. Три года подзатыльников, пощечин, плеток. Рабства. Это нам-то, советским! Смог бы ты так, а? Смог бы, я тебя спрашиваю? — Нина выпрямилась, оглядела всех. — И не смейте упрекать нас за то, что мы остались живы. Не смейте!
Девушек будто подменили. Без слез, судорожно всхлипывая, они наперебой кричали о пережитом, о том, как везли их в вагонах вместе с лошадьми, как на привокзальной площади выбирали, крутили, осматривая. А фрау Клара — жена генерала — вершками меряла их плечи, ощупывала мышцы, толкала кулаком в живот — достаточно ли упруг... Часть девушек отправили на ферму — ухаживать за коровами, а те, что остались здесь, с рассвета и до полуночи мыли полы, стирали, гладили белье, чистили рамы на картинах, сепарировали молоко, грели воду, мыли, парили. Красивая фрау Клара в это время стегала их плеткой, пинала, била по лицу снятой с ноги туфлей.
— Ну, теперь домой, дорогие мои, домой! — Майор Клюкин обнял тех, кто стоял близко, вздохнул, осмотрев грязно-серые одежды, повязки с номерами на рукавах. — И вот что еще, — поманил он девушку в синем. — Ты город, должно быть, знаешь?
— Хорошо знаю.
— Идите сейчас в магазин — он тут недалеко. Подберите себе белье, платья, пальто, обувь. Оденьтесь, как следует. А это — выбросить!
— Нет, — возразила Нина. — Нет! Мы возьмем все с собой. Мы покажем людям там, дома. Мы расскажем им. Про все. И про эти вот номера...
...Танки стояли, выстроившись в колонну. Ревели моторы. Синий дымок вылетал из выхлопных труб.
— Уходят! — крикнул кто-то из девушек. Передний танк уже качнулся, рванул с места. За ним другой, третий...
Девушки бежали следом. Нине казалось, что она не успела сказать Сергею что-то важное. Наташа, с танка увидев их, помахала рукой. Девушки не ответили. Им стало страшно, будто снова остались они одни лицом к лицу с фашистской Германией.
Но в город входили другие части. Шагали строем усталые пехотинцы. Тракторы тянули пушки, за ними, буднично покуривая, в шинелях нараспашку, шли артиллеристы. Обгоняя их, весело катили самоходки.
— Не успели проститься... — По щекам Нины текли слезы.
С узелками, в которых лежала грязно-серая одежда с номерами, в непривычно нарядных платьях, которые сейчас, после ухода танкистов, казались нелепыми, кричащими, стыдными, девушки постояли еще немного и повернули обратно. На восток! Домой!
— А ну его к черту! — сказала вдруг высокая кареглазая девушка и швырнула узел на дорогу.
— Девчонки, милые, хорошие мои, да ведь мы же в Россию идем! Домой!
Во время больших наступательных действий танковый батальон капитана Елкина вдруг отвели в тыл для пополнения и отдыха. Не раз мечтали солдаты о полном отдыхе — таком, чтобы можно было вдоволь поспать, три раза в день есть горячее и чтоб никаких занятий и построений, никакой учебы. И вот такой отдых представился. Расположились в большом селе. Спали на перинах, укрывались атласными одеялами. На ночь раздевались и снимали сапоги. Антон Кислов в щедрости и поварском искусстве, казалось, превзошел себя. За все десять дней было только одно построение — вручали награды.
Дни стояли ослепительно-яркие, теплые. Из-под черных, осевших сугробов текли, отражая солнце, сверкающие ручьи. По обнаженному сырому чернозему на буграх важно расхаживали галки. Весна!
Сбросив ватники и шинели, танкисты бродили по улицам. Щурясь от солнца, подолгу глядели на чернеющие плешины полей, на лес, еще по-зимнему обнаженный.
Но отдых радовал только первые два дня. На третий все ходили раздраженные, ворчливые. Направляясь в столовую, с усмешкой спрашивали друг друга:
