— Восхищаюсь. Но, признаться, не совсем понимаю. Как-то вы говорили, что самое дорогое у человека — жизнь...
— У вас, товарищ гвардии сержант, довольно приличная память, — ответил Заярный. — Это и не удивительно. Я повторил известные слова всем известного писателя. Между прочим, у того же писателя сказано, что жизнь дается человеку один раз и прожить ее надо так...
— ...чтобы, умирая, мог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному на земле — борьбе за освобождение человечества. А вы совершенно бессмысленно подвергаете свою драгоценную жизнь опасности...
Шрам у Заярного на лбу набух и посинел. Резко повернувшись, старший лейтенант — без шинели, прямой, подтянутый — пошел прочь. «Зачем я с ним так?» — тоскливо подумала Наташа.
Из «тридцатьчетверки» вылезли Никифоров, Рожков, Иван Иванович.
— Чего это он? — удивился Ежиков, кивнув вслед Заярному.
— На жалюзи горячо — вот и разогрелся, — усмехнулась Наташа и снова с досадой подумала: «Ну зачем я так?»
— Да, Наташа! — воскликнул Ежиков. — Поздравь меня!
— Что, еще двух «тигров» подбили?
— Тогда я сказал бы: нас.
— Представили к золотой звездочке?
— Бери выше!
— Что может быть выше Героя?
— День, в который этот Герой — конечно, еще будущий — родился!
— У тебя сегодня день рождения? Поздравляю! Сто лет тебе жить.
— Наш экипаж заколдованный. Сколько воюем, а еще ни разу не ранены, — отозвался Рожков.
— Сплюнь! — сурово потребовал Митя Никифоров.
— Это потому, друзья мой, вы такие везучие, что я на вашем танке езжу, — рассмеялась Наташа.
— А что, правда! — стрекотал Рожков. — Другие горят, а наш...
— Кому сказали: сплюнь! — потребовал теперь уже Иван Иванович.
— Что — сплюнь? Ты, дед, помалкивай, помнишь, как боялся, когда во время артподготовки Наташу на танке увидел? Бледный стал, как известка, колени дрожат, руки ходуном ходят...
— Ох, два ботала в одном экипаже! — вздохнул Иван Иванович.
— Наталья, первое простыло! — кричал со двора Евдоким Кондратьевич.
— Иду! — Наташа открыла калитку. — Ежиков, так надо же отметить эту дату.
— Конечно, Наташа. Вот только разузнаем, как дальше события развернутся. Выпивон будет. Обязательно!
— Ну, пошли обедать.
— Братухин, Федя! — крикнул Рожков. — Доставай котелки. Обедать будем.
— Иду, — высунувшись из переднего люка, ответил Братухин.
Вдруг что-то железное с шипением и свистом врезалось в броню. Все оглянулись. В башне «тридцатьчетверки» зияло дымящееся круглое отверстие. «Значит, фаустник в доме напротив? — ужаснулась Наташа. — А мы все стояли у калитки, на виду у него...» Пригнувшись, она проскочила к переднему люку танка.
— Федя! Федя, ты живой?
Он вывалился прямо к ее ногам. Заорал неистово:
— Уходи, прячься! — схватив ее за руку, отчаянно ругаясь, юркнул за танк.
— Ты ранен?!
— Да нет, — с досадой отмахнулся он. — Оглушило, что ли? Гудит в голове. И уши ломит.
— Ребята, отводи машину! — распорядился Ежиков.
Никифоров и Рожков, опасаясь очередного выстрела фаустника, стремглав юркнули в башню. Сам Ежиков, так же быстро проскочивший в нижний люк, сел за рычаги. Танк медленно стал отходить назад. Пушка поворачивалась влево — для выстрела по чердаку.
Но в окнах этого дома видны были фигуры солдат.
— Стой, Ежиков. Ребята, не стреляйте! Там наши! — Наташа переметнулась через улицу, чтобы сказать солдатам о фаустнике. «Но ведь за это время он успеет уйти», — подумала она.
Осторожно закрыла за собой калитку, вытащила из кобуры пистолет. Прижимаясь спиной к стене, на цыпочках обошла дом. «Сколько их там — один или много?..»
Колотилось сердце, немели кончики пальцев. «Кто не умеет победить собственного страха, тот трус», — сказала она себе.
Два одиночных выстрела с чердака заставили ее замереть у лестницы. «Он...» Наташа еще плотнее прижалась к стене... «Как долго не идут. Что они там, застряли?..»
И снова — будто орех треснул под каблуком — быстро, один за другим, прозвучали выстрелы. «Три, четыре... Бьет, наверное, по цели... — Она ужаснулась, подумав, что целью может быть Братухин, Евдоким Кондратьевич, Антон... — Нет, больше ждать нельзя. Черт знает сколько там у него патронов?..»
Она ухватилась за высокую холодную ступеньку железной лестницы, ведущей на чердак, помедлила, собираясь с силами и боясь нечаянно стукнуть пистолетом или сапогом... Лестница казалась бесконечной. Взобравшись на последнюю ступеньку, Наташа задержала дыхание, осторожно перевалилась на скрипучие доски потолка.
Среди балок, скрещенных досок и труб не было никого видно. «Он должен быть там, у окна... Хоть бы внизу постреляли для шуму». Но кругом было тихо, очень тихо. Потом в дальнем углу заскрипели доски. «Идет к выходу... — Наташа приготовила пистолет. — Нет, показалось...» Увидев тряпки, подтянула их поближе, бесшумно встала на них, выпрямилась.
Доски все-таки скрипели, и скрип этот, казалось, должны были слышать даже на улице. Наташа спряталась за трубу. «Он должен пройти мимо...»
