— Вперед, на Берлин?
Всех тянуло в бой. Остался, может быть, один последний рывок. И — конец. Чем скорее кончаются войны, тем скорее возвращаются солдаты домой.
И только у майора Клюкина дел было выше головы. Впрочем, он, как и все, слонялся из дома в дом, ходил в столовую, болтал с танкистами вроде бы о пустяках, что-нибудь рассказывал. Или предлагал:
— Споем, что ли, нашу «Калинушку»?
И никто не представлял, какими напряженными были для него эти дни. Он ближе узнавал того, кого знал недостаточно. Знакомился с пополнением. Кому-то напоминал о доме, где ждут его писем. Кого-то подбадривал. Тонко приукрашивая, хвалил того, кто за похвалу мог сломать черту рога.
Чтобы делать все это легко, непринужденно и просто, нужно было отлично знать людей, их достоинства и недостатки. И майор отлично знал своих людей. Это было и хорошо и плохо. Плохо потому, что всякая потеря в батальоне была для него тяжелее, чем для других офицеров. Он терял не просто механика-водителя или башнера. От него уходил человек, ставший близким, человек, которому он отдал много дум, забот, тревог и много трудных или радостных минут нелегкой своей фронтовой жизни. И может, именно поэтому замполиту не раз казалось, что он хорошо знал и голубоглазую веснушчатую дочку или кареглазого сына этого человека, и его жену — колхозного бригадира, сверловщицу, токаря или уборщицу. С каждым из погибших уходила частица его души, открывалась и начинала кровоточить в сердце рана. И память цепко, может быть, более цепко, чем это касалось живых, держала образы, слова, поступки, подвиги павших.
Замполита тоже дразнили своей ослепительностью эти весенние дни, тревожил запах сырой пригретой солнцем земли, талого снега, пробуждающихся молодых трав. Голубое высокое небо, прозрачные ручейки и его, горожанина, будоражили тем смутным и волнующе-радостным, что приходит к человеку в погожие весенние дни. Но это была особая, последняя военная весна, весна наступления, весна победы. И майор Клюкин, взбудораженный, как и все, этими особенностями военной весны сорок пятого года, шагая в шинели нараспашку по улицам, нетерпеливо требовал: «Скорее, ну, скорее же!» Словно от него зависело назначать даты наступлений.
Наконец боевой приказ, которого ждали, как праздника, был получен.
Не встретив сопротивления, батальон вступил на окраину города. Часть улиц была захвачена пехотинцами, но дальше без помощи танков они продвинуться не могли: в подвалах и на чердаках засели фашистские пулеметчики.
Комбат созвал командиров рот и велел пригласить лейтенанта Дремова, командира пехотинцев, овладевших первыми домами.
Укрывшись за стволом старого дуба, они рассматривали карту, обсуждая совместный план действий.
— Если только пулеметы — это пустяк, — заметил Елкин. — Но едва ли одни пулеметы...
— Конечно, не одни, — поспешно согласился лейтенант-пехотинец с пушком на верхней губе и подбородке. На лейтенанте была новенькая шинель и еще не обтертая скрипучая портупея. Желая произвести впечатление солидного и опытного, он говорил слегка небрежно.
— Да, у них есть и артиллерия, — притушив ресницами сияющие глаза, заметил он. — Но пушки и минометы для пехоты в уличном бою не очень-то страшны. Главное, разумеется, пулеметы. Подавите пулеметы, и мы рванем. А пулеметы — вон там. Видите чердак? — спросил он, небрежно ткнув пальцем в сторону многоэтажного дома.
Елкин поднял на него спокойные, чуть прищуренные глаза. Лейтенант замолчал, зачем-то поправил шапку, проверил, на месте ли пряжка ремня.
— Отлично, — сказал Елкин. — Ну что ж, задача ясна? — спросил он Ежикова, Лимаренко, Быстревича.
— Ясно. Подавить пулеметы, открыть дорогу пехоте, — ответил Лимаренко.
— Ну, по машинам!
Танк комбата стоял в колонне первым. Елкин неторопливо дошел до него, влез в башню. Орудие тут же стало поворачиваться вправо — туда, где, по словам лейтенанта, был на чердаке немецкий пулемет. Пушки следующих двух танков разворачивали и опускали стволы в сторону подвалов. Грохот трех выстрелов слился воедино.
Еще не рассеялся дым, еще падали на асфальт кирпичи, доски, куски жести, как лейтенант махнул пистолетом:
— За мной!
Пехотинцы вынырнули из подъездов, из-за деревьев, выскочили из кюветов. Взрывы гранат, трескотня автоматов, цоканье пуль о камни...
Передние танки рванулись вперед и через минуту влетели на площадь в конце улицы. За ними уже готовы были ринуться остальные машины — ревели их моторы, десантники торопливо запрыгивали на броню, как вдруг частая беспорядочная стрельба где-то позади заставила всех обернуться, остановиться. Высунувшись из верхнего люка, Ежиков глянул назад и тут же исчез в машине.
— Разворачивай коробки, разворачивай коробки! Сто пятый, сто шестой, сто седьмой, разворачивайтесь! — кричал он в шлемофон. «Тридцатьчетверки» съезжали с шоссе, взбурунивая землю, поворачивали обратно, наводили пушки на реденькую дубовую рощу, по которой, стреляя из автоматов, густо бежали немцы. Это было нелепо стрелять из автоматов по броневым машинам, но они бежали прямо на танки и стреляли.
— Занимай оборону! — скомандовал Дремов.
