Так близко и так много немцев Наташе не приходилось видеть ни разу. Больше смерти боялась она, что может когда-нибудь струсить. Жестоко борясь с чувством страха, заставляя себя поступать наперекор ему, она ползла к горящему, готовому взорваться танку и в первые доли минуты вся была поглощена своей внутренней борьбой с мыслями о том, что ее убьют, что ее накроет башня взорвавшейся машины или трахнет по голове каток. Но в какую-то секунду страх исчезал, на его месте появлялось другое чувство, оно уже не задерживало, не беспокоило, наоборот, оно вело ее вперед, руководило ею. Она затруднилась бы назвать это чувство, это ощущение собственной силы, гордости и радости от того, что ты можешь сделать почти невозможное, что ты поступаешь, как надо. Она повернулась к танкам и вдруг увидела впереди себя Клюкина. Он словно вырос из-под земли.
— Друзья! — кричал он, размахивая листком бумаги. — Вы слышали канонаду и гул моторов? Это идут на соединение с нами войска соседнего фронта! Вот бегут еще оставшиеся в живых, зажатые в тиски фашисты...
Все сразу стало просто и понятно. Бегущих немцев до смешного мало. И они беспомощны перед танками. И наши нарочно дают им возможность перебежать дорогу, чтобы не потерять ни одного своего автоматчика.
— Огонь! — выкрикнул Дремов. Тут же застрочили пулеметы. А немцы все бежали. Падали передние, но те, что были сзади, перепрыгивали или огибали их и бежали, бежали, повернув вправо. Они уже не стреляли, они только бежали. Пятерым или шестерым удалось достичь дороги. На секунду они исчезли между танками, мелькнули в кювете, в котором несколько минут назад лежала Наташа, выскочили на бугор. Там — дубы. Старые, могучие.
— Уйдут! Уйдут!
— Врешь, фашист проклятый, не уйдешь!
Раздались длинные трескучие очереди.
Через несколько минут в той стороне, откуда бежали гитлеровцы, показались «тридцатьчетверки». Рядом с ними, справа, и слева, и впереди, бежали солдаты в заляпанных грязью сапогах.
— Ур-р-а-а!
Автоматчики лейтенанта Дремова бросились к ним, схлестнулись, смешались с ними, как две встречные волны. Какую-то долю минуты эта гудящая, кипящая масса топталась на месте: люди обнимались, целовались, восхищенно тискали друг друга. Затем, образовав один мощный, радостно ревущий, ликующий поток, рванулись в город.
— По машина-ам!
Облепленные десантом, броневые машины, точно на параде, понеслись по улицам. Десантники стояли на бортах, сидели на краях открытых люков, не прячась, не пригибаясь.
Город был взят почти без боя.
За все длинные и тяжкие дни войны у танкистов капитана Елкина и у приданной им роты автоматчиков лейтенанта Дремова не было такого легкого боя.
Сдав в медсанбат четырех раненых автоматчиков, Наташа медленно брела по солнечным, мощенным булыжником улицам. В скверах сквозь прошлогоднюю траву пробивалась молодая, зеленая. Кусты во дворах, аккуратно подстриженные в форме шаров, треугольников, квадратов, были зелены.
Город наполнен веселой шумной солдатской суетой. У здания штаба уже толпятся танкисты и десантники. В широко распахнутые ажурные ворота въезжает крытая штабная машина, за ней «студебеккер» с походной кухней на прицепе.
— Антоша-Харитоша, чем кормить будешь?! — кричит Наташа. На ее голос вынырнул из-за угла Евдоким Кондратьевич.
— Ох ты, жива! А тут чего уж не насочиняли: и пулеметом-то на площади срезало, и с танка-то под гусеницу слетела, и на мине-то подорвалась...
Наташа лицом прижалась к его щеке.
— Заросли-то как, Евдоким Кондратьевич.
— Борода — трава, скосить можно. Тут, девка, вот какая беда приключилась: убило ведь нашего фершала-то.
— Как же это? И в бою не был...
— А вот так. Жил человек — не храбрый, не трус, не сильный, не слабый. Ни богу свечка, ни черту кочерга. Умер — и вспомянуть нечем...
— Как же он, Евдоким Кондратьевич?
— На мине подорвался. И что досадливее всего — поверху те мины лежат, немцы их и закопать-то не успели.
— Еще один человек погиб...
— Помер, — со вздохом поправил Евдоким Кондратьевич. — Погиб — слово великое, мужественное... А фершал так... помер — и все.
— У вас в роте раненые есть?
— Почитай, что и нету. Быстревичу осколок в плечо угодил и завяз там. Да ты не беспокойся. Я уж отвел его в медсанвзвод. Один танк вроде вышел из строя. Летучка прикатила, ремонт производят.
Аппетитный запах мясной тушенки и лаврового листа разнесся по двору. Возле кухни уже стояла очередь.
— Пообедаем, Евдоким Кондратьевич?
— А как же! Только поп да петух натощак поют. А солдату пища завсегда полезная. Поди, наголодалась? — Евдоким Кондратьевич открыл замысловатую решетчатую калитку. Наташа не успела шагнуть в нее, как сзади загрохотал танк, с борта его на ходу спрыгнул Заярный. Он очутился так близко, что Наташе понадобилась вся выдержка, чтобы, не отпрянув в сторону, спросить почти равнодушно:
— Нельзя ли без фокусов?
— Можно! — Заярный протянул ей руку.
— А вы смелый, — усмехнулась она, отвечая на его рукопожатие. — Бой в городе не закончился, еще вылавливают фаустников, а офицер штаба бригады уже прикатил в батальон, на передовую.
— Смеетесь?
