Между ребристыми брусьями потолочных перекрытий стояли два гроба с зерном. Они мешали сосредоточиться, отвлекали. «Зачем здесь гробы? И почему в них зерно?» — думала она, злясь, что не может отвязаться от этих мыслей.
С улицы по чердаку дали очередь из автомата. «Хорошо, молодцы!»
Фаустник молчал. Спустя долгую минуту выстрелил. Раз, другой. «Опять по цели бьет, гадина...» Под звуки выстрелов Наташа перебежала за следующую трубу. Выглянув, увидела его.
Она ждала, она для того и взобралась сюда, чтобы увидеть его и убить. Но, увидев, ужаснулась: так близко, почти в упор, один на один, сталкиваться с ними не приходилось... Он лежал, целясь в окно. А у нее громко стучало сердце, колотилось в висках, мелко-мелко дрожали руки, дрожало все внутри. Надо было что-то сделать, чтобы унять эту дрожь.
Медленно подняла она пистолет, навела. Под ногой у нее скрипнула доска, и в это же мгновение в ее глаза уперлись его расширенные глаза. Рывок руки...
Она успела выстрелить первой. Едва держась на ослабевших ногах, сунула пистолет в кобуру.
Скрипят под ногами доски. И лестница — бесконечная...
— Наташа... — Внизу стояли Братухин, Иван Иванович.
— Я застрелила его...
— Застрелила... — выдохнул Братухин и побрел к воротам, ссутулившийся, тяжело опустив руки.
— Этот фаустник убил... Ежикова, — тиская в ладонях шлем, хриплым голосом сообщил Иван Иванович.
Наташа покачнулась. Держась рукой за стену, добрела до ступенек крыльца.
— Иван Иванович, голубчик, полейте мне на голову.
— Не простудишься? — Иван Иванович принес ведро воды и мохнатую простыню.
— Нет.
— Тебя не ранило?
— Нет.
Иван Иванович набросил ей на голову простыню.
— Не надо, я сама. Я просто устала.
— Спусти уши-то на шапке. Ну, а теперь пойдем. К нему. Проститься надо. Кондратьевича-то твоего тоже тюкнула пуля. Так, пустяковина. В плечо... Ежиков наш и умер у него, у твоего старика, на руках...
Могилу украсили зелеными ветками неведомых деревьев. Майор Клюкин что-то говорил, что — Наташа не слышала. «Столько боев, столько трудных боев! — думала она. — Без единой царапины. И вот... в день рождения».
Прозвучал залп-салют. Один, другой, третий... Наташа стреляла из подаренного Ежиковым почти игрушечного револьверчика.
И вот танкисты расходятся по машинам, чтобы продолжать свой трудный путь. Только Братухин все стоит со шлемом в руках и сухими, широко раскрытыми глазами глядит на фотографию Ежикова под стеклом на красной треугольной тумбе.
— Пойдем, Федя, — тронула его за локоть Наташа. — Нам еще много надо пройти, много сделать. И за него тоже. Пойдем, Федя.
У танка Ежикова ее ждал Заярный.
— Наташа, на минуточку!
— Слушаю вас.
— Наташа, я... погорячился... Я прошу простить меня. Останемся товарищами?
— Останемся...
— Обещай мне беречь себя, — Заярный тронул ее плечо.
— Обещаю вам беречь себя, — машинально повторила она и взобралась на броню, где уже сидели автоматчики.
Машины гудели, а Братухин все еще стоял у переднего люка и немигающим взглядом смотрел в землю.
— Федя! — подошел к нему комбат. — Ты знаешь, что мы идем в бой? Назначаю тебя командиром танка. Ты отвечаешь за весь экипаж!
— Ну, Федя! — майор Клюкин потряс Братухина за плечи. — Очнись. Ты идешь в бой. Ты должен стать злее, зорче. Ты не имеешь права быть таким! Солдата, который распускает свои нервы, обязательно убьют. Разве ты хочешь, чтобы тебя убили?
Только жесткие и злые слова способны были сейчас привести Братухина в чувство. И замполит произнес такие слова:
— Если ты, Братухин, не дорожишь своей жизнью, черт с тобой, в конце концов! Но в твоем подчинении экипаж. Ты должен, ты обязан думать о нем. Понял, Братухин? Понял, я тебя спрашиваю? — замполит с силой тряхнул Федю.
— Да, товарищ майор.
— Повтори!
— Быть злее, зорче. И отвечать за экипаж.
— Правильно. Ну-ка, подтянись! И ни пуха тебе, ни пера! — майор Клюкин улыбнулся одними губами и, сжав кулак, показал, как надо держаться. — Не раскисай, друг мой, ты обязан быть сейчас — во, кремень! Ясно?
— Ясно, товарищ майор. — Отвернувшись в сторону, чтобы замполит не увидел выступившие на его глазах слезы, Федя неловко — головой, влез в люк. Все на сто третьем танке и внутри него было, как прежде. Только зияла в башне пробоина да не было на командирском сиденье Вали Ежикова.
Передняя «тридцатьчетверка» взревела. Синеватый дымок вырвался из патрубков. За ней ринулся танк Лимаренко и сто третья, братухинская, машина.
Наташа оглянулась на город, увидела, как за последней «тридцатьчетверкой» мчались два «виллиса». На сиденье первого стоял, размахивая руками, Юрка.
— Теть Наташа-а-а! Те-о-ть Ната-а-ш!
За Юркой, обняв его сзади за плечи, стоял Заярный, они оба махали Наташе, и, пока танки не скрылись за поворотом, она видела их рядом — Заярного и Юрку.
Белоснежное имение под красной крышей игрушкой красовалось на вершине плоского холма, засаженного ровными рядами деревьев и аккуратно подстриженных кустов.
