После упорных месячных боев в батальоне осталось четыре машины, четыре экипажа, и белое имение на зеленом холме было для них высоткой, вклинившейся в немецкую оборону. Ее надо было держать.
А как держать, если нет пехоты, которая бы охраняла подступы к холму, если ты трое суток не ел, трое суток не спал и скован вражеским огнем? А тут еще кончился табак, и теплые весенние дни сменились резким похолоданием.
Особенно тревожно было ночью. Через каждые полчаса, минута в минуту, начинался обстрел усадьбы. Враг свободно мог подобраться к танкам со связкой гранат, фаустпатроном, бутылкой с зажигательной смесью. Предвидя это, танкисты всю первую ночь рыли укрытия для машин. Экипажи разбили надвое: командиры орудий и заряжающие, на случай если понадобится вести огонь, находились в танке, а механики-водители и радисты в это время дежурили в окопах. Через два часа они возвращались, а в окопы вместо них отправлялись командиры орудий и заряжающие.
Измученные постоянным желанием есть, зябнущие, вялые от недосыпания, истомленные долгим тревожным ожиданием боя, тем, что нет табаку, и даже тем, что говорить приходится шепотом, четыре экипажа жили надеждой на ночь. Ночью кто-нибудь, может, все-таки доберется, принесет хлеба. Пусть одного только хлеба...
Но дорога, соединяющая их с тылами, тщательно простреливалась. Через определенные промежутки времени над нею, освещая следы гусениц на асфальте, повисали ракеты.
Каждую ночь вдоль этой дороги завязывалась перестрелка. Началась она и сегодня. Значит, кто-то все-таки пытается пробраться!
«Пробраться к танкам невозможно, — думает майор Клюкин. — Три ночи подряд танкисты из подбитого танка пытались проскользнуть — и все трое погибли. И все-таки надо пробиться!»
Замполит сидит за столом под висячей керосиновой лампой с пузатым стеклом, злится невесть на кого: «Кашу жрем. Со сливочным маслом. С мясом. Клюквенные киселики потягиваем. А они... Хоть бы хлеба доставить в это растреклятое имение!» Худое лицо майора еще более осунулось за эти дни, глубоко посаженные серые глаза от бессонницы стали бесцветными и совсем запали.
Антон Кислов молча наблюдает, как замполит делает углубление в каше, а когда в него стечет прозрачное желтое масло, прикроет его кашей и снова делает углубление.
— Разрешите, товарищ гвардии майор, я пойду, — предложил Кислов. Он сказал это тихо, так, что занятый своими мыслями замполит не сразу услышал. — Я пройду, товарищ гвардии майор, я хитрый.
Клюкин нехотя оторвался от своих мыслей, отодвинул тарелку.
— Ты-то, ты... — сказал он со вздохом, — да вот комбат запретил...
— Так он, товарищ майор, запретил посылать. А я же добровольно. Не по приказу.
Клюкин вздохнул, посмотрел на Антона. На пути к высотке погибли трое отважных ловких ребят. А Кислов — маленький, кругленький, суетливый. Повар. Хороший повар. И только. Нет, Антон не доберется...
— Значит, добровольно? — переспросил майор просто так, чтобы что-то сказать. «А что если еще попытаться? — вдруг подумал он. — Я, Переверзев... Да, можно рискнуть. Только надо все хорошенечко и спокойненько обдумать...»
— Значит, добровольно, — повторил он, растягивая слова.
— Так точно, товарищ гвардии майор! — Антон встал, как подобает солдату, вытянул руки по швам. — Разрешите? Ведь в человеке хлеб — воин, а они, если не считать энзе, четвертые сутки без всякой еды... Я доберусь... Постараюсь, — кашлянув, поправился он. Но Клюкин уже и без того загорелся планом, который показался ему простым и удачным.
— Как, зампострой, попробуем? — весело обратился он к Переверзеву.
— Чего же тут пробовать? Просится — пусть топает. Трое попробовали да пулю схлопотали.
Клюкин стиснул зубы. «Честное слово, другой офицер, не рохля, как я (он все еще считал себя человеком сугубо гражданским), в один из таких вот моментов пристрелил бы этого типа! Главное, не скоро докопаешься до его сути: не то трус, не то подлец, не то просто узколобый обыватель...»
— Разрешите, Илья Николаевич, — из другой комнаты вышел писарь Прошин, — разрешите высказать некоторые соображения. Конечно, приятно и почетно умереть за Родину — это сказал еще Гораций. И все-таки парни погибли ни за понюх табаку. Идти следует не по одному, — Прошин говорил то самое, о чем думал Клюкин, — а хотя бы двоим сразу: мне, например, и Кислову. Причем Кислов пробирается вдоль дороги, а я где-то в стороне поднимаю шум, стрельбу. Словом, отвлекаю гитлеровцев на себя.
— Правильно, Борис Иванович! Только отвлекать немцев будем... — он замолчал, подумав, что Переверзев в таком деле все-таки ненадежен. — Отвлекать немцев будем мы с тобой вдвоем. Готовь, Антон, продукты.
