Началась подготовка. Запасные диски, автоматы, гранаты. Антону — пистолет... Только капитан Переверзев не принимал в ней участия. Он вышагивал по комнате, заложив руки глубоко в карманы брюк. Сначала он даже оскорбился, что не его, боевого офицера, а какого- то писаря берет Клюкин с собой. Но потом даже обрадовался: «Отвлекать на себя огонь — не шутка». Заглянув зачем-то в вещевой мешок, куда Антон складывал квадратные буханки хлеба, Переверзев сказал:
— Да, да, так будет правильно. Я тоже об этом думал. Двое шумочком, так сказать, отвлекают немчуру, а третий ползет по дороге...
Прошин, протирая очки, совсем не глядел на Переверзева, но тот осекся, словно чувствуя на себе его насмешливый взгляд.
— А может... лучше я? — нерешительно предложил Переверзев, когда Прошин вышел в другую комнату за гранатами.
— Нет, нет, зачем же, — возразил Клюкин. — Ты уж оставайся, пожалуйста, тут. Командуй. — В словах его тоже было что-то обидное.
План, кажется, удался. Правда, на грейдере, по которому пополз Кислов, поднялась стрельба, но она довольно скоро прекратилась. Зато Клюкину и Прошину, пробравшимся далеко влево, пришлось бы туговато, если бы не блиндаж в конце траншеи. Они выпускали две-три очереди и тут же мчались в блиндаж, потому что в ответ на их стрельбу в течение нескольких минут, захлебываясь, неистово строчили пулеметы и с воем рвались мины. Когда эта отчаянная трескотня чуть смолкала, они снова выскакивали, снова нажимали спуски автоматов, кидали гранаты. И так несколько раз.
Наконец немцев «подогрели». В разных местах вспыхнула бестолковая стрельба, ее подхватили соседи на флангах, и она покатилась дальше.
— Что я тебе сказал, Илья? — Когда Борис Иванович оставался с майором один на один, он называл его по имени и на «ты». — Тут, брат, все продумано. Природная русская сметка. К тому же: аудентэс фортуна юват — счастье помогает смелым. Не так ли, мой дорогой?
— Ну да, — засмеялся Клюкин. — Хвали меня, губа, не то укушу. Природная скромность. Пошли, Вергилий. Теперь он, — майор кивнул в сторону дороги, по кювету которой пополз Антон, — доберется наверняка. Чуешь? Еще палят...
Полная луна улыбалась, скосив один глаз на землю. Мигали звезды. Вспышки выстрелов озаряли небосвод — и тогда звезды пропадали, будто угасали.
— Твое звание — это чистая случайность, — ласково подшучивал над другом Прошин. — Ну, скажи по совести, что общего между древней историей и политическим руководством такой современной боевой единицы, как танковый батальон?
— Я бы мог, конечно, объяснить, но ты, дорогуша, ведь ровно ничего не смыслишь в этом, — с такой же мягкой ласковостью огрызался Клюкин.
— Ой, Илья, не вертись. Знаешь, амикус Плято, сэд...
— Брось ты эти свои латинские штучки. Говори по-русски.
— Пожалуйста: Платон мне друг, но...
Вой мины оборвал разговор. Они упали рядом, головой друг к другу.
— Но истина дороже, — закончил Прошин и закашлялся. Кашель перешел в хрип и громкое бульканье.
— Что с тобой? Что? — Подняв его голову, Клюкин увидел, что из горла друга хлещет кровь. Зажав рану платком, майор лихорадочно обшарил себя, пытаясь найти что-нибудь, чем можно перевязать Прошина. Не найдя ничего, осторожно опустил его голову на землю, дрожащими руками торопливо снял автомат, шинель, стянул вместе с нижней рубахой гимнастерку. Рубаха будто приросла к гимнастерке. С трудом стащив ее, он стал обматывать ею шею Прошина. Так же торопливо, нервно оделся.
На слабеющих руках внес он Прошина в дом. Переверзев вскочил с кровати, услужливо расправил простыню. Клюкин прошел мимо — к кровати, на которой вчера спал сам.
— Врача!
— Сейчас, сейчас, все будет. — Переверзев ногой подтолкнул Клюкину стул. Положив Прошина на постель, майор осторожно, боясь громко стукнуть, пододвинул стул к изголовью, сел, обхватив голову руками.
Прибежавший через минуту Иринеев молча разделся, молча мыл руки, молча делал что-то, звякая инструментами. Клюкин изредка с надеждой взглядывал на него, но врач хмурился, и майор понял, что надеяться бесполезно.
Через полтора часа Прошин умер.
— Ну почему он? — с тоской спрашивал Клюкин. — У него жена, дочь, два сына. У него мать. А я... И остался жив. Почему? Зачем?
— Ну, не надо, не надо, — грубовато ободрял его сонный, зевающий Переверзев. — Все там будем. Дело только в сроках...
— А, какие на войне, к черту, сроки? — досадливо отмахнулся от него Клюкин. — Надо выполнять свой долг, и все. А люди делают это по-разному.
Переверзев, почувствовав скрытый намек, притворно-шумно вздохнул и, сунув руки в карманы, отошел от замполита, всем своим видом говоря: хоть ты и обидел меня, но я не из злопамятных.
Экипаж в полном сборе. Все сидят в машине: механик-водитель Федя Братухин и башенный стрелок Митя Никифоров на своих сиденьях, заряжающий Михаил Рожков и радист Иван Иванович — на снарядах в боевом отделении.
— До чего же в животе неспокойно. Будто кто на таратайке ездит. Бурчит и бурчит! — сказал Рожков.
