— Кишка с кишкой беседу ведет, — снисходительно пояснил Иван Иванович. — А поскольку кишки — женского роду, так у них не беседа образуется, а крик. Эх, махорочки бы щепоть! — мечтательно протянул он.
Никто не отозвался.
— Переобуться, что ли? — сам себя спросил Иван Иванович. Кряхтя и сопя носом, стал стягивать сапоги. — Ироды, нет чтобы позаботиться о своем радисте, портянки ему раздобыть. Эти-то как издырявлены, уж в ошметки превратились. Да и запашок у них неароматный...
Братухин и Никифоров сидели молчаливые, насупленные. Иван Иванович усмехнулся, покачал головой и, встряхнув портянки, снова стал обуваться. Несколько минут в машине слышались только его возня да преувеличенное кряхтенье. Обувшись, он поднялся, потопал ногами.
Никифоров достал из углубления в башне флягу.
— Федор, водички хочешь?
— Вода животу не укрепа, — хмуро буркнул Братухин.
— Ну вот и весь дых из вас вышел, — укоризненно покачал головой Иван Иванович. — А то все говорили: «Мы да мы!» Вот вам и «мы». Носы повесили. Скоро репку почнут петь.
— Какую еще такую репку? — сухо спросил Братухин. Оглядев Ивана Ивановича, он вдруг разъярился: — И вообще, старик, посмотри, на кого ты похож: небритый, нестриженый, подворотничок будто дегтем намазанный. А ну, всем привести себя в надлежащий солдатский вид! И чтоб быстро!
— Это можно, — согласился Иван Иванович, пряча усмешку в седых с желтинкой, прокуренных усах.
— Чтоб через сорок минут полный порядок был. Ясно? — повеселевшим голосом бросил Братухин и, согнувшись, перелез через спинку своего кресла в боевое отделение. Одним плечом он весело пихнул Рожкова, другим Ивана Ивановича, ткнул кулаком в живот Никифорова.
— Эх ты, Митяй! — И, открыв верхний люк, вылез из танка.
— Жратву какую, поди, пошел искать... Ну, чего прирос к сиденью? — прикрикнул Иван Иванович на Никифорова. — Кому был приказ приводить себя в должный солдату порядок? А ну, подкрути усы, как я, кверху! А тебя что, не касаются слова командира? — доставая из ниши завернутые в тряпку опасную бритву, мыльницу, помазок, он строго глянул на Рожкова.
Солнце опускалось за кромку соснового бора. Предсумеречная тишина. Обманчивая, опасная тишина...
Пригнувшись, Братухин добежал до дома, юркнул в дверь. Он никак не мог поверить, чтобы в роскошном юнкерском поместье не было никаких продуктов. Ели же хозяева что-нибудь... На кухне он долго перебирал одну за другой банки, коробки, бутылки. Встав на табуретку, заглядывал на полки шкафов.
Но поиски не увенчались успехом. На полу валялись найденные еще в первый день коробка красного перцу, банка с суррогатом кофе, от которого все отказались, да перевернутый набок ящик соли.
Братухин со злостью пнул ящик сапогом. Фанерная стенка треснула, крупная желтая соль посыпалась на пол. Выбрав кристаллик побольше, Братухин положил его в рот, но тут же выплюнул, страдальчески сморщился:
— Без нее люди жить не могут, а одну не едят. — Пройдя в спальню, он плюхнулся на огромную деревянную кровать, утонул в перине. — Эх, Антона бы сюда с его походной кухней! Вот была бы житуха! Да, надо найти что-нибудь на подворотнички. И на портянки старику.
Он распахнул шкаф, выдвинул полочку с бельем, аккуратно отложил в сторону пододеяльники, простыни.
— Возьму вот эту наволочку и два суровых полотенца.
Когда он вернулся в танк, Рожков, Никифоров и Иван Иванович в нижних рубахах, умытые, тщательно выбритые, перешивали, выворачивая на чистую сторону, грязные подворотнички.
— Неряхи, — снисходительно ругнул их Братухин. — Тряпку на подворотничок не найдут. Нате вам. — Он бросил к ногам Ивана Ивановича наволочку.
— Вот это кстати, — улыбнулся тот и принялся раздирать ее на ленточки.
— А это на портянки.
— Да ну! — сияя хитринкой, воскликнул Иван Иванович. — Скажи на милость, как от критики человек враз перемениться может!
Братухин сел на свое водительское место, стал бриться. Рожков держал перед ним зеркальце. Митя Никифоров, пристроившись на корточках, подшивал к гимнастерке Братухина чистый подворотничок.
— Брови, брови, Федор, побрей, — советовал Митя. — Эх, дай-ка я. Я своей сестре, когда она в невестах ходила, каждую субботу брови в ниточку подбривал...
С наступлением темноты комбат, как обычно, обходил экипажи. Он грузно спрыгнул на днище сто третьей машины и, приглядевшись, был приятно удивлен: все четверо пахнут мылом, одеколоном. Мокрые волосы расчесаны. Выбритые до синевы лица, веселые глаза. «А может, парни разыскали в доме хлеб?»
Он постарался отогнать мысль о хлебе. Слишком страшно было разочароваться в Братухине, к которому Елкин питал особую, почти отцовскую нежность.
— Товарищ гвардии капитан, рванем? Сегодня ночью рванем? — горячо заговорил Братухин. — Ведь под лежачий камень и вода не течет. А в деревне, которая вон там, справа, виднеется, уж мы подзаправимся. А, товарищ капитан? А то в животе от кипятку, да еще не заваренного, никакой сытости.
Елкин, сделав вид, будто не слышал его горячей. речи, заметил:
— У вас тепло.
