— А Братухин, товарищ комбат, как только немцы стрелять начнут, мотор включает! — объяснил Рожков. — Мотор работает, нам тепло, а немцы притихнут и слушают. Я так думаю, что они не понимают, в чем дело.
— Боятся: вдруг в атаку пойдем, — добавил Никифоров.
— Да, они нас, товарищ капитан, побаиваются, — подтвердил и Братухин.
— Никифоров, а ведь раньше я не видел у тебя усов, — улыбнулся комбат.
— Он у нас, товарищ капитан, — засмеялся Братухин, — сроду такой. С усами и родился. Как котенок.
— Да нет, это он письмо из своей деревни получил, — откровенно выкладывал Рожков. — Девчата пишут, мы, мол, представляем тебя, Митяй, гвардейцем, вся грудь в орденах, и усы кверху закручены. Грудь-то у него в орденах, а усов нету. Вот и решил отрастить.
Никифоров нагнулся за тряпкой, без надобности стал протирать затвор.
— Он у нас, товарищ капитан, как снег: идет — молчит, лежит — молчит. Только когда в атаку несемся, вот тогда он орет. Первым делом на Рожкова: «Давай! Давай!» Снаряд уже на месте, а он все орет. И вид у него свирепый становится.
Комбат слушал эти разговоры и про себя думал: «Золотые вы люди, дорогие мои танкисты. Трое суток не держали во рту даже маковой росинки. Устали. Почти окружены. И все-таки верите, что враги вас боятся. Да еще шутите».
— Так, говоришь, рванем? —с улыбкой обратился он к Братухину.
— Рванем, товарищ капитан! Пехоту смять — дело для танков плевое! Если газануть на большой скорости и огонь с ходу вести, очухаться не успеют, как мы их вышибем, честное слово!
— Эх, Федя. Я и сам бы не прочь рвануть. Да вот приказ у нас: держать имение. Высоту держать. Не сегодня-завтра соседи с флангов ударят. Должны ударить. А пока, скажу вам, друзья, открыто: сил и у наших соседей маловато. Вот такие дела...
Елкин поднялся со снарядов, на которых сидел, — невысокий, коренастый, с лицом, испещренным морщинами, совсем не бравый офицер. Но танкисты любили его не меньше, чем любили майора Румянцева. За ту спокойную рассудительность и уверенную твердость, которые он показал в боях, за чуткость и отеческую заботливость к солдатам после боя, за умение поговорить по душам.
— Скорее бы ударили! Уж мы не подкачаем, — заверил Братухин. — А там нас и помпохоз достанет, да потом мы и сами какие-нибудь харчишки раздобудем.
Комбат еще раз внимательно посмотрел в осунувшиеся лица солдат.
— Сосет?
— Да нет, товарищ капитан, — поспешно заверил его Братухин. — Мы сроду привычные, честное слово! Вот в тридцать третьем или тридцать втором году, не помню точно в каком, большая голодуха народ прижала. Нас в детдоме кормили — жить можно. А к дружку домой когда ни придешь, все редьку едят. Да еще хвастают. У нас, говорят, семь перемен: то редька-триха, то ломтиха, то в брусочках, то в кусочках. Так что не волнуйтесь, опыт в этом деле имеется. Вот только за Ивана Ивановича боимся. — Братухин скосил смеющиеся глаза в сторону радиста. — Выдюжит ли? Весь он у нас издосадовался. Вчера лег спать — щи приснились. Хвать-похвать, ложки за голенищем нету. В нонешнюю ночь ложку сунул, да щи не приснились.
— Нет уж, черного кобеля не отмоешь добела, — вздохнул Иван Иванович. — Поверите, товарищ капитан, никакой жизни мне в этом экипаже нету. Маята одна. Сами посудите: всего, может, полчаса назад такие приунылые сидели, что я им еле-еле настроение поднял. А теперь он меня же, аред, посмешищем ставит. Черт хвостатый!
— Вы мне зубы-то не заговаривайте, — сказал комбат. — Выкладывайте начистоту: есть здорово хочется?
— Да так... немножко. — Рожков замялся под пристальным взглядом комбата. Но увидев, как негодующе заходили ноздри у Братухина, поправился: — Так что даже будто совсем не хочется. Вот хоть у Никифорова спросите. Правда, Митяй?
— Правда.
— А мне очень хочется. — Комбат вздохнул, сел поудобнее.
— Три ночи подряд к нам пытались добраться двое ребят из подбитого сто двадцатого танка. И Никита Вовк с ними... И все трое... — Капитан снял шлем. Иван Иванович, Рожков и Никифоров приподнялись, насколько позволяла броня. Братухин выпрямился на коленях, иначе на сиденье механика-водителя не встать. Переспросил:
— Никита Вовк?
— Никита был ранен в руку, с орудием управляться не мог, и лейтенант Лимаренко оставил его с тыловиками: пусть немного подзаживет рана...
Загорелось, закипело сердце у Феди. Да разве можно сидеть здесь? Рвануть надо! В бой надо!
— Я приказал больше людей к нам не посылать, — добавил комбат.
— Верно, товарищ капитан! — подался к нему Братухин, но смутился, подумав: «Тоже нашелся военачальник — одобрять приказы комбата...» Он и не подозревал, что капитану Елкину дороже всего были эти слова. И офицеру иногда нужно, очень нужно бывает услышать от солдата слово одобрения. Чтобы убедиться окончательно: ты, командир, поступил правильно.
Ночь темная-темная. Звезды далекие и холодные. Время от времени темень прочерчивается косяком трассирующих пуль и медленно гаснущими ракетами. Ракеты немцы пускают одновременно в разных местах, и тогда вокруг становится светло как днем.
