Наташа, сержант Марякин и проверяющий оборону капитан Садовский приседают в окопе и, подняв головы, следят за их полетом. Когда чернота снова окутывает холм, они выскакивают и изо всех сил мчатся по полю: надо успеть, пока темно, пробежать открытое пространство между окопами и юнкерским домом. У стены отдых.
Вдоль грейдера, почти у самого въезда в имение, неожиданно возникла стрельба. Все трое переглянулись.
— Огня! Огня! — закричал Садовский.
Из укрытия выполз и развернулся танк Братухина. Треск его пулеметных очередей показался ликующе-радостным, восторженным. Братухин на большой скорости промчался по аллее в дальний ее конец. Постреляв там, газанул в другое место, подкатил к дому с противоположной стороны. Дав здесь несколько очередей, понесся к самым окопам.
— Ну, Федька! — восхищенно пропел Марякин. Пальба вдоль грейдера стала стихать. Только где-то справа еще потрескивали короткие ленивые очереди. Потом рванула граната. «Хоть бы не убили, хоть бы не убили», — молила Наташа, думая о человеке, который полз к ним.
Лежа в кювете, Наташа всматривалась в густую темень, которая где-то далеко озарялась вспышками, и от этого здесь, рядом, становилось еще чернее. Наташе уже чудилось, что она видит этого человека, слышит его дыхание. Он устал, он, может быть, изнемогает от потери крови, он едва ползет, едва волочит за собою вещмешок с хлебом. «Хлеб... Отломить бы корку, круто посолить...»
— Наташа, — тихонько окликнул ее Садовский. — Ползите навстречу и помогите ему. Да сбросьте вашу толстую, как самовар, сумку!
Наташа стянула с плеча сумку, швырнула ее Садовскому. В тени коровника перемахнула через грейдер, упала в кювет и поползла, глядя вперед, страстно желая увидеть того, кто добрался к ним. С хлебом. Наверное, с хлебом...
Стояла тишина, тяжелая, густая, опасная. Гитлеровцы не стреляли. Но вот из братухинского танка снова застрочил пулемет. Зарокотал мотор еще одной «тридцатьчетверки». Заскрежетали гусеницы, загрохотала броня.
И немцы открыли отчаянную, неистовую стрельбу из автоматов и пулеметов.
Наташа не поняла, что придумал начальник штаба, но, услышав, как удаляется, переносится отсюда, от грейдера, огонь, обрадовалась, поползла торопливо.
Она не увидела человека, она сначала услышала его сиплое дыхание. Прислушалась, открыв ухо.
— Эгей! Ты там живой?
Человек потянулся навстречу, приподнялся на локтях.
— Антон? Антоша-Харитоша?
— Наталья Па... — глубоко, сипло дыша, сказал Кислов. — Ранило меня... В правую руку. И в ногу. Но я доползу. Теперь уж... точно.
Вытащив из его затекших пальцев тесемки двух вещевых мешков, она успела нащупать в одном буханки хлеба, в другом — тяжелый, укутанный тряпками бачок. «С кашей. Чтобы не стучал о землю». На самом деле, закутывая жестяной бачок в цветное немецкое покрывало, Антон думал о том, чтобы донести кашу горячей: не застыло бы сливочное масло...
— Ползи! — шепнула Наташа. — Сколько можешь.
Стараясь не шуметь, она, задыхаясь, с трудом подняла бачок себе на спину, продела руки в лямки вещевого мешка, на локоть пристроила вещмешок с хлебом. И поползла.
Изредка темноту ночи прорезали сухие — словно рвали коленкор — короткие очереди выстрелов: «Стреляют», — равнодушно отмечала Наташа и ползла дальше. Ее беспокоило только одно — не перевязан Кислов.
...Очнулась она в подвале. В свете чадящей коптилки увидела огромные, чуть навыкате глаза склонившегося над нею Садовского. Рядом на соломе лежал Антон. Братухин разрывал его набухшую от крови рубаху. Она отстранила Братухина.
— Пусти.
На груди Антона чернело уже запекшееся пятнышко.
— Бинты... Где моя сумка?..
— Широкие, да? — спросил Садовский, подсаживаясь поближе и роясь в ее санитарной сумке.
— Садовский, милый Садовский, — ткнувшись в его плечо, всхлипнула Наташа. — Спасибо.
— Ну что ты, что ты! Все хорошо. Все хорошо.
Пришел комбат. Опустившись на солому, смотрел, как Наташа перевязывает Кислова, а Садовский и Братухин, приподняв на руках, держат его, чтобы можно было подоткнуть бинт под спину.
— Гимнастерку надеть? — спросил Садовский.
Наташа кивнула.
Через минуту Братухин вернулся из дома с чистой рубахой.
— В новое... как мертвеца, — запекшимися губами шепнул Антон.
— Ну что ты, Антошенька, глупости говоришь? — Свернув телогрейку, Наташа подложила ее ему под голову, накрыла плащ-палаткой. — Не холодно?
— Жарко. Печет. Товарищ... гвардии капитан... каша... простынет, — облизывая потрескавшиеся губы, выдохнул Антон.
— Ничего, ничего. Ты не беспокойся. Мы сейчас, сейчас. Федя, собери-ка котелки. Каша стынет.
Глотая слюну и чувствуя, как сводит желудок от запаха мяса, Наташа раскладывала в котелки еще теплую, щедро политую маслом пшенную кашу. Братухин разносил их по экипажам.
— Размешайте... масло сверху, — прерывистым свистящим шепотом советовал Антон. — Да накройте... бумажкой какой... котелки-то... простынет все...
Наташа села рядом с Антоном, положила руку на его разгоряченный лоб.
— Ты не волнуйся, Антоша-Харитоша, лежи спокойно. Вот, попей водички.
Он глотнул разок и отвернулся.
