— Помаленьку... скажи всем. — Он еще пытался улыбнуться, но не смог и закрыл глаза. Неведомая могучая сила, будто на огромных волнах — вверх-вниз, вверх-вниз, — качала его, усыпляла, убаюкивала. Он противился ей, как только мог. — Раз, два, три... восемь... — считал он.
Ему хотелось знать, всем ли хватило мяса, а перед глазами почему-то вставала Пеструха, низкорослая коровенка. Она давала мало молока, но зато какое это молоко!
— А молоко... молоко... Всем хватило молока?
Он боялся, что голодные ребята набросятся на еду, забыв об осторожности, и видел своих белоголовых длинноногих сынишек — четырехлетнего Степку и семилетнего Алешку. Держась за юбку матери, они жадно смотрели на бачок с кашей, у них раздувались ноздри от запаха мяса, а на голом теле под кожей ходили ребра.
— Мать, — шептал Антон, — дай им... только помалу... Алешке побольше... он уж помощник... будет...
Антон понимал, что это бред, что он не дома, а на фронте, в батальоне. Он открывал глаза, но уже плохо различал, где комбат, а где Братухин и Наташа.
— Катя! — звал он жену. — Катеринушка!
...В три часа ночи заступили на очередное дежурство в окопах Рожков, Галиев и Иван Иванович. Вокруг было как-то очень тихо — ни говора, ни стука, ни огонька. Танкисты пролежали минут пятнадцать, тревожно вслушиваясь и вглядываясь в ночь. Галиев нарочно звякнул автоматом. Все та же тишина и темень.
— Черта лысого сидеть здесь, немцы-то ушли совсем, — сказал Иван Иванович.
— Ого-го-го-го! — крикнул и Рожков.
Эхо подхватило его голос и унесло по косогору вниз.
Прибежали комбат и Садовский.
— Драпанули немцы, товарищ капитан! — не таясь, во весь голос докладывал Рожков. В подтверждение он пальнул из автомата. В ответ только эхо...
— Проверьте, — приказал комбат. Галиев вымахнул из окопа, согнувшись и падая на четвереньки, побежал к немецким траншеям.
— Эге, тут сапсем пусто!
Елкин, Садовский, Рожков и Иван Иванович, еще остерегаясь, перебежками домчались до вражеских ходов сообщения, торопливо попадали в них. Включив фонарики, прошли в обе стороны. Пусто!
«Почему враг без боя отвел свою часть? В чем дело? — думал комбат. — Нет ли тут какого подвоха?»
— Дежурство продолжать, — распорядился он, уходя.
Начальник штаба бригады подполковник Моршаков, когда ему сообщили об этом, нашел, что все идет нормально.
Через четверть часа был получен приказ: занять деревню. Ту самую, что находилась километрах в пяти от имения, втиснутая в узкую долину между двумя холмами.
Перед тем как уйти от Антона, Наташа поставила возле него графин с водой, кастрюльку с кашей и мясом. У входа в полуразбитый за эти дни снарядами дом прикрепила фанерный лист с обращением: «Товарищи! В подвале раненый танкист. Просим передать в медсанвзвод или в госпиталь».
Эта работа немного отвлекла ее от жестокой, нечеловеческой необходимости оставить Антона одного.
«А вдруг — гитлеровцы? — подумала она. — Нет. Не может быть. Наступление по всей линии фронта. Через час тут будет тыл».
Наташа еще раз спустилась к Антону. Он был в сознании, слышал Наташин голос. Но голос этот был далеким-далеким. Антон смотрел на нее, но видел вместо ее лица бледное колеблющееся пятно. Он хотел попрощаться с Наташей, но сумел только чуть-чуть растянуть губы и пошевелить пальцами.
Она подумала, что у него озябли руки, накрыла их.
— До свидания, Антон. Ты усни, хорошо? Я указатель поставила, тебя найдут, ты не волнуйся. А коптилка пусть горит.
Голос Наташи слабел, удалялся.
Качка усилилась. Неведомая сила вздымала Антона высоко-высоко в белесое и жаркое безоблачное небо, быстро — так, что захватывало дыхание, — бросала вниз, в горячий туман, и снова вверх — как на качелях. Он больше не сопротивлялся. Он летел все выше, все быстрее, и небо над головой становилось бесцветным, как стекло. Он закрыл глаза.
— Вот так. Спи, Антоша-Харитоша, ладно? — Наташа склонилась, поцеловала его в лоб. Но он уже ничего не чувствовал. Паутина, связывающая его с жизнью, становилась все тоньше и тоньше.
«Тридцатьчетверки» шли медленно, с частыми остановками. Командиры высовывались из люков, прислушивались.
Откуда-то издали доносилась глухая канонада, а здесь было тихо.
Тишина на фронте всегда полна тревожных ожиданий, неприятных неожиданностей. «Сколько боев, — думала Наташа, — и все разные. Вот так, когда был жив Виктор, мы не ходили ни разу...»
И вдруг в этой тишине послышался приглушенный рокот моторов, работающих на самых малых оборотах.
— Глуши! — шепотом распорядился комбат.
— Глуши! — зашелестело, понеслось от танка к танку.
— По-моему, «тридцатьчетверки». А, Лимаренко? Ты как — силен в моторах? — прислушиваясь, спросил комбат.
— Черт его батька знает, — ответил Лимаренко. — Вроде наши и вроде немцы.
— Вроде Володи, на манер Кузьмы, — сострил Садовский.
Машины не успели развернуть пушки в сторону нижней дороги, как оттуда ударили пулеметы.
— Наши! «Тридцатьчетверки», ей-бо! Слышишь, как мотор стучит? — укрывшись за катками, обрадованно кричал Елкин.
— Слышу. Только не уверен, наши или не наши.
Они высунулись из танка.
