Наташе припомнился гул взрыва. «Наверное, это и был сто шестой...» — подумала она. В голове у нее гудело, и она подумала еще, что взрыв мог и почудиться.
И только Братухин встревожился.
— Разрешите, товарищ комбат, поискать?
— Подождем. — Елкин не хотел, да и не имел права отпускать экипаж Братухина, дробить и без того мизерные силы.
Наташа с удовольствием закрыла глаза. Дрема сразу охватила ее, затуманила мозг, накрепко, сладко слепила веки.
Боясь уснуть, она заставила себя открыть глаза. Рожков, сморщившись, нехотя сполз с крыла танка, медленно, лениво побрел в дом. За ним пошел Митя Никифоров, потянулся экипаж сто десятого танка. «Спать, — догадалась Наташа. — Им сейчас и смерть не страшна...»
Комбат тоже понял, зачем танкисты идут в дом.
— Ребята! — окликнул он их. — Нам спать никак нельзя. Вот... — Не глядя, он кивнул на три оставшиеся от батальона машины. Из них боеспособна была только одна — машина Садовского. Но и у нее отбита рация. Башню сто третьего, братухинского танка, заклинило, и пушка смотрела в сторону. На сотом ствол орудия распустился лепестками: раскаленный от стрельбы, он на ходу ткнулся в бугор, в холодную сырую землю.
— А около этой деревни как раз все и заварится, — продолжал комбат. — Сами посудите: наши части сжимают кольцо вокруг немцев. Что они должны делать, дабы не попасть в «мешок»? Найти слабый участок и попробовать прорваться? А слабый участок — вот он. — Комбат снова кивнул на искалеченные «тридцатьчетверки». — У немцев же, сами знаете, и солдат, и техники немало.
— Да, положеньице, — протянул Садовский.
Танкисты вернулись. Митя Никифоров сел на бревно рядом с комбатом, прикрывая рукой зевок.
— Силы, конечно, товарищ комбат, неравные. Да ведь, если фрицы и прорвутся, счастья им не будет. День-другой, и их прикончат.
— Ого, сказанул наш молчун умные словечки, — возмутился Братухин. Он стоял, прислушиваясь к отдаленной канонаде, надеясь уловить в ней гул «тридцатьчетверки» Лимаренко. — Да за день-другой они в тылу столько наковыряют. Все равно, мол, помирать, так лучше уж с музыкой!
— Никифоров прав, — заметил комбат. — Счастья от такого прорыва немцам, конечно, не будет, разве проживут лишний часок. Но и Федя прав: мы не можем позволить им гулять по нашим тылам.
— В общем, наша задача — не дать гитлеровцам прорваться. А вечером подойдет обещанное командиром бригады подкрепление. Вот так, ребята... Все ясно, понятно? — спросил комбат, стараясь определить, как подействовали его слова: разогнали желание свалиться и уснуть прямо вот здесь, во дворе, или нет?
Елкин и сам напрягал все силы, чтобы не позволить сковать себя этой плотной, как осенний туман, дреме, обволакивающей мозг, закрывающей глаза, мягко и сладко подступающей к рукам и ногам, ко всему телу.
— Ясно, товарищ гвардии капитан! — громко отчеканил Братухин и толкнул коленкой всхрапывающего у катка Ивана Ивановича. — Хо-хо, пулеметики — мировецкий огонь для пехоты на колымагах! А колымаги эти, которые они называют бронетранспортерами, — это же гроб с огоньком, да еще без музыки. Ей-бо! Мы им устроим... И пушечка наша исправная, с места вполне бить можно. Так что все в норме.
Братухин не умел хвастать, не любил разговоров о слабости немцев. Но сейчас он явно бахвалился, желая во что бы то ни стало встряхнуть товарищей. И они удивленно раздирали веки — что это с Братухиным?.. А тот все говорил, смеялся, острил, возражал. И уже расталкивал Ивана Ивановича и тянул за ноги прикорнувшего Рожкова.
— Ты, Федя, — сказал Елкин, поднявшись, — займи оборону на левом крыле деревни. Я буду в центре. А ты, капитан, давай со своей машиной газуй в правый конец деревни. Если фрицы прижмут, отступим вот в эту соседнюю деревню, — комбат ткнул пальцем в целлулоид планшетки. — Тут километр, не больше.
— Вопросов нет, — ответил Садовский, неумело мастеря самокрутку.
— Дайте-ка я, — не выдержал Братухин. Ловко свернув цигарку, он протянул ее Садовскому. Затянувшись разок, Садовский передал цигарку Никифорову, тот — комбату. И так ходила она по кругу, из рук в руки. Последним курил Братухин. Обжигая губы и пальцы, он смешно захлебывал воздух, щурил глаза. Поплевав на окурок, похвастал:
— Аж пять разов курнул! Больше всех. Остатки-то сладки.
— По машинам! — скомандовал комбат. Садовский задержал его во дворе, тихонько спросил:
— Слышал взрыв? Как ты думаешь, это не Лимаренко?
Елкин слышал. Так рвутся танки, когда снаряд попадает в боеукладку. Но может быть, парни все-таки успели выскочить?
— Наташа, — тихо позвал комбат. Он всегда испытывал перед Крамовой чувство неловкости. Будто она была здесь только для того, чтобы в далеком Новосибирске ее ровесница, дочь Елкина, тоненькая хрупкая Люська, могла спокойно учиться в институте.
— Вот что, дорогая моя, — сказал он. — Сходи да разведай: может, хлопцы живы? Может, им помощь требуется? Перевязать или что...
— Есть! — Наташа на ходу вскочила на правое переднее крыло братухинского танка. В конце села спрыгнула.
