Ворота крайнего дома распахнуты настежь. Заглянув во двор, Наташа схватилась за пистолет. У двери в дом, прислонившись к стене, сидел немецкий офицер. Он был без фуражки, в одном мундире. Фигура его накренилась набок, а на виске застыла струйка крови. Наташа поняла, что офицер мертв. Рядом с безжизненно откинутой правой рукой его лежал парабеллум.
Наташа тихонько, на цыпочках подошла к офицеру и увидела еще один труп: на пороге дома лицом вверх лежала женщина — старая, с длинным костлявым лицом, горбатым носом и большим ртом. «Баба-яга», — поежилась Наташа, схватив парабеллум. Она вдруг ощутила неясное беспокойство, словно кто-то притаился, следит за нею и ждет удобной секунды, чтобы выстрелить.
— Эй, кто есть?! Выходи! Давай, живо! — крикнула Наташа. Она уже хотела уйти со двора, как из подвала вдруг раздалось робкое бормотанье:
— Айн момент, айн момент...
Засунув за пояс трофейный парабеллум — некогда проверять, заряжен ли? — Наташа вынула из кобуры свой пистолет. Покосилась на мертвого офицера, — уж не он ли заговорил? — но тот был все так же неподвижен, ветер шевелил его жиденькие белые волосы. И женщина лежала, безжизненно перекинув голову через порог.
В доме раздались шаги. Наташа метнулась к стене, не отрывая глаз от двери, оттянула затвор. Шаги замерли. Боясь промедлить, Наташа прыгнула к двери, закричала:
— Руки вверх! Бросай оружие!
У порога стоял долговязый, смешной и жалкий немец, Мундир болтался на нем, как на вешалке, выпирали костлявые плечи, колени. Худые, поднятые вверх руки в красных хлопьях веснушек до локтей высунулись из рукавов. Круглые красные уши оттопырены глубоко надетой пилоткой. Солдат с испугом и страданием косился на мертвую женщину, не решаясь перешагнуть через нее.
— Кам, кам! — строго прикрикнула Наташа.
— Айн момент... Айн момент... — лопотал он, всхлипывая и не отрывая от старухи широко раскрытых в ужасе глаз.
«Конечно же, этот тощий жалкий верзила — ее сын, иначе чего бы ему плакать? — подумала Наташа. Взглянув на офицера, она отметила его поразительное сходство со старухой. — Тоже, видать, ее сын... В своей родной деревне встретились с матерью два таких разных сына, — думала она. — Этот хоть и никудышный солдат, но понял: конец, незачем бежать на бронетранспортерах и незачем воевать. А у того, офицера, другая закваска. Даже у мертвого, у него застыло на лице выражение жестокости. Наверное, хотел убить этого пугливого воробья, а мать заслонила его, своего младшего сына, и пулю, посланную ему, приняла в свое сердце...»
Наташа всегда что-то придумывала. Вытаскивая раненых, по разным приметам — по лицу, по рукам — старалась отгадать, чем они занимались до войны, раздумывала, где они могли жить, есть ли у них семьи, дети и какие они. Размышляя так, она как бы отгораживала себя от боя и делала свое дело спокойно и уверенно.
Большеухий все еще стоял с поднятыми руками и, продолжая лопотать, часто взглядывал на Наташу. Она разобрала слова «официр», «брудер», «муттер» и окончательно поверила в то, что придуманная ею версия верна. «Что ж с ним делать? — тоскливо спросила она себя. — Мне же к машине Лимаренко надо, искать ребят надо...»
— Эй, ты! — окликнула Наташа немца.
Он вздрогнул. Плечом, не опуская рук, старался вытереть мокрое от слез лицо. «Наверное, и руки затекли». Жестом предложила ему подойти поближе. Он подходил, косясь на пистолет.
— Не бойся, не застрелю. — Она похлопала по карманам его брюк, по мундиру. — Оружия нет, можешь опустить руки. Да перестань таращить глаза на пистолет! Сказала, не убью, — значит, не убью. Шагай, шагай вперед. Туда! — махнула она на дорогу, по которой на рассвете шли танки. «Он, конечно, думает, что я уведу его за деревню и пристрелю. Как ему объяснить?»
— Эй, ты! Не буду я тебя стрелять. Пуф, пуф — найн! Ферштейн?
Немец не понимал.
— А, черт с тобой. Дрожи, — рассердилась Наташа. — В начале войны что-то таких напуганных да плаксивых не было. Все «хайль Гитлер» кричали. А теперь чувствуете, веревочка к концу вьется, сразу слезу пускать! Она кричала на него, пытаясь вызвать ненависть. Но ненависти к этому долговязому, всхлипывающему парню с тощей заросшей шеей и огромными ушами не было. Была брезгливая жалость: нашкодили, а теперь дрожат... — А брата твоего, офицера, не раздумывая, пристрелила бы, — сказала она.
Немец вздрогнул, остановился, будто понял.
— Иди, иди! Шнель!
Но он не двигался и смотрел вперед. Она тоже посмотрела туда. По полю, увязая в пахоте, брели к дороге Абикен Галиев и Лешка Марякин. На загорбке у Лешки висел Купавин, цыганская голова его болталась в ритм Лешкиным шагам. Маленький, худенький, как подросток, Абикен чудом удерживал на руках своего командира — лейтенанта Лимаренко.
— Живы! Живы! — Наташа бросилась им навстречу. Но по походке Абикена, по тому, как он шел, устремив взгляд куда-то вперед, пошатываясь и все же не решаясь опустить на землю нелегкую свою ношу, чтобы передохнуть, она поняла: весельчак и сорвиголова, любимец всего батальона Лимаренко мертв...
