Ступив на дорогу, Галиев остановился, руки его стали медленно опускаться. Наташа подскочила, чтобы принять, не дать упасть на землю Лимаренко, но ее опередил немец.
— Ну пусть понесет, — едва разомкнув побелевшие губы, сказал Марякин.
Немец нес Лимаренко бережно, и Наташа, наблюдая за ним, думала: «Все перепуталось, все перепуталось. Брат убивает брата, немец несет на руках советского офицера...»
На плече у Лешки застонал Сима Купавин.
— Давай понесем его вдвоем, — предложила она.
— Нет, не надо, — с трудом дыша, ответил Марякин. — Иначе упаду.
На окраине деревни они остановились. Марякин снял с плеча Симу Купавина. Его положили на землю. Черный, заросший подбородок. Острый кадык на шее. В расстегнутом вороте гимнастерки видна матросская тельняшка.
— Прощай, Сима, — Марякин устало опустился на землю.
Наташа подсела к Марякину, развязала носовой платок, которым прямо поверх комбинезона была перетянута Лешкина рука.
Наложив повязку, позвала Галиева.
— Я не ранена, я не ранена! — испуганно закричал он. — Лешка, скажи ей, не ранена я...
— В мягкое место шмякнуло, вот и стыдится, — объяснил Лешка.
— Глупый. Сию минуту иди сюда!
— Нет, нет! — снова закричал Абикен и, вскочив, побежал прочь. Наташа за ним.
— Это что за гонки? — спросил, выходя из переулка, Садовский, на которого они налетели.
Садовский с другого конца деревни в бинокль разглядел Марякина и Галиева и сейчас, подойдя, увидел мертвого Купавина. Поискав глазами Лимаренко и найдя его, молча снял с головы шапку. Лешка Марякин тяжело, шумно поднялся, шагнул к Лимаренко. Он хотел поднять его сразу, рывком, но не смог. Наташа и Садовский бросились помогать.
Сергея Лимаренко положили рядом с Симой Купавиным у окопа. Марякин стянул с головы шлем. Наташа стащила шапку-ушанку, опустила голову, плечи ее вздрагивали. Немец, отступив в сторону, снял пилотку, вытянулся.
Постояли молча. Нахлобучив шлем, Марякин спрыгнул в окоп. Ему осторожно подали лейтенанта, затем старшину Купавина. Окоп был узкий, и Лешка уложил их на бок, лицом друг к другу.
— Спите. В братской могиле...
Земля слежалась. Присев на корточки, они ковыряли ее кинжалами.
Над окопом вырос небольшой холмик. Абикен деловито прихлопывал руками землю на нем.
Марякин расстегнул кобуру. Достали свои пистолеты Садовский, Галиев, Наташа. Трижды выстрелили в воздух, вспугнув с ближнего тополя ленивых жирных ворон.
— Вот и все. Был человек и нету...
— Да... — Садовский, прищурившись, глянул в ненастное небо. — А в Одессе скоро каштаны зацветут...
Наташа, подняв голову, смотрела в даль улицы. «Точно так же меж холмов лежит Еланка. Там бабушка, мама. Что-то они сейчас делают?..»
Было как-то не по себе. Надо было что-то сделать, но Наташа никак не могла вспомнить что. «Меня, наверное, убьют сегодня. В бою надо иметь ясную голову, а у меня все перепуталось... Да, не забыть сменить Абикену повязку — вот что я хотела». Она обрадовалась, вспомнив то важное, что надо было сделать. Однако чувство беспокойства, неясной тревоги не проходило. И было странно, что оно не мешает равнодушию и вялости, которые все больше и больше овладевают ею.
— Снимай брюки!
— Я не ранена, я не ранена, — сложив ладони, горячо заверял Абикен.
— Долго буду я с тобой нянчиться? — Наташа оттянула взмокшую, отяжелевшую от крови штанину Галиева. Ужаснулась: — Милый ты мой, да как же ты шел? Ну и глупец!
— Сначала был больна...
— Ну-ну, снимай брюки-то, снимай скорее.
— Сначала был больна, — деревянным голосом повторил Абикен, уставив взгляд в потолок.
Наташа привычно раскатывала бинт, обхватывая им талию Галиева, холодными руками касалась его ног.
— Подожди, не одевайся, — сказала она, окончив перевязку. В высоком комоде нашла белье.
— Вот, надень сухое и чистое.
Пока Абикен переодевался, Наташа и Марякин, стояли у калитки дома и прислушивались к орудийной перестрелке в той стороне, где находился танк начальника штаба.
— Капитан, наверное, повел пленного к комбату. И рация у сто десятого отбита, —вслух досадовала Наташа.
Вдруг, словно по команде, началась стрельба вдоль левого бугра. Длинные пулеметные очереди перекрывались мощными хлопками пушечных выстрелов, гулом рвущихся снарядов, воющим свистом мин.
— Сюда прут. Плохи наши дела.
И, как бы подтверждая слова Марякина, между домами на центральной улице мелькнули обе «тридцатьчетверки»: одна из них с расщепленной пушкой — сотая, комбатовская, другая — сто десятая, капитана Садовского. Пушка сто десятой смотрела в сторону бугра, и, когда машина останавливалась, из нее вырывалась вспышка. А на вершину левого бугра, задрав носы, так, что видны были днища, уже вползали вражеские бронетранспортеры.
«Тридцатьчетверка» комбата остановилась напротив переулка, в котором стояли Наташа с Лешкой. Танкисты искали их. Вот и механик высунулся из люка, оглядывая улицу... До танка можно добежать, тут всего метров сто...
— Абикен, да где ты там пропал? — нетерпеливо крикнула Наташа.
— Галиев! — сквозь стиснутые зубы прохрипел Лешка и бросился в дом.
