Землю потрясли два близких взрыва. Над зданием, у которого стоял танк комбата, взвилось облако пыли, полетели доски, щепа, куски штукатурки. Били по «тридцатьчетверке». Еще выстрел, еще...
— Да не стойте же вы! — сжав кулаки, закричала Наташа, будто в танке могли ее услышать. С ужасом, забыв об опасности, грозящей ей, Лешке и Абикену, ждала она следующего выстрела, который может попасть — нет, он обязательно попадет в машину комбата.
Мотор взревел яростно и зло, мелькнули перед глазами траки гусениц.
«Тридцатьчетверки» выскочили на правый бугор. Сотый летел стремительно, а сто десятый маневрировал, разворачивал башню, его снаряды с ревом проносились над домами, над головами Наташи и Лешки, рвались на левом бугре, вокруг вражеских бронетранспортеров.
Машины с белыми крестами, будто сознавая свое численное превосходство, медленно и упрямо ползли вниз, к деревне, охватывая ее подковой. Еще несколько минут, может полчаса, — и гитлеровцы будут здесь. И это конец. Не знала, что бывают и такие смерти? Нет, знала. Но не думала, что самой придется погибать вот так. Думала, в бою. На глазах у товарищей. Солдатской боевой смертью. А так... глупо.
Бронетранспортеры все ползли, как холодные противные жабы, и белые кресты на их боках казались могильными. «С ними все равно сегодня будет покончено... Да, но прежде, чем наши покончат с ними, они прикончат нас. А вернее всего, мы сами сделаем это. Не дожидаясь, пока немцы схватят нас...» Эта очевидная мысль не ужаснула, не лишила сил. Наоборот, голова стала ясной, только в кончиках пальцев рук легонько покалывало да сердце колотилось звучно и часто.
Наташа достала из кобуры пистолет, сунула за пазуху: «Вот он, выход. Но это — крайнее, самое крайнее. Когда исчезнет последняя надежда. А сейчас еще не все потеряно. Надо только думать, думать...»
Марякин вывел из дома Галиева, с надеждой взглянул на улицу. Но «тридцатьчетверок» уже не было. А на деревню надвигался размеренный воющий гул чужих машин. Он нарастал, усиливался, сливаясь в один оглушающий рев.
— Да, положеньице. Как у кур во щах, — грустно пошутил Марякин.
— Что же сделать, что можно сделать? — стараясь казаться спокойной, вслух рассуждала Наташа. — В подвал? Там, что в мышеловке, живых схватят. На чердак? Черт его знает... Леха, ну, давай думай, они же совсем близко!
— Меня не оставляй, Лешка, — рыдающим голосом проговорил Абикен. Маленький, худенький, он горячо, с подвыванием умолял: — Лешка, не оставляй! Немца убьет меня, Лешка!
— Это еще что за чертовщина! — Марякин оторвал от себя Галиева. — Да ты, что, парняга, ошалел? — Марякин схватил его за ворот: — Мы же из-за тебя, слышишь, из-за тебя остались тут, в этом капкане, а ты...
Наташа приметила горячечный блеск раскосых черных глаз Абикена и неестественно яркий румянец, заливший его смуглое лицо.
— Оставь его в покое, у него горячка. Это от потери крови.
— Ну да... — возразил тот и, огромный, подступил к Галиеву. — Ну-ка, отдавай пистолет! Трусы в спину и своих стреляют. А я не хочу умирать от пули труса. — Он вытащил оружие из кобуры покорного, растерянно-дрожащего Абикена.
И Наташа, и Лешка понимали: есть только один выход — попытаться перемахнуть через бугор. Но его не перемахнешь через секундочку, к тому же на виду у гитлеровцев.
— Будем надеяться на чудо, — спокойно сказала Наташа. «А если чуда не случится?..» — и потрогала пистолет за пазухой.
Марякин шагнул за ворота и встал, широко расставив ноги, будто приготовился к нападению. По обочине улицы, спотыкаясь, хватая руками воздух, бежал большеухий. Потом пошел шагом, цепляясь огромными сапогами, которые неуклюже болтались на тощих ногах, и повернул в переулок — к своему дому.
— Ку-да, пас-скуда? — зашипел Марякин, выхватывая пистолет. А немец, увидев его, Наташу, Галиева, будто даже обрадовался, возбужденно залопотал что-то. Тряся Наташу за рукав, показывал на бугор, за которым скрылись «тридцатьчетверки». Наташа разобрала два знакомых слова: «хауптман» и «панцер». Немец вел речь о танке капитана Садовского.
Галиев, словно заразившись горячностью немца, засуетился, задергался, заметался от Марякина к Наташе.
— Лешка, бежал, бежал! Наташа, бежал!
Да, бежать — это соблазнительно.
— Даже если пристрелят, это все равно лучше, чем накроют здесь, — сказала Наташа, хотя понимала, что бежать по переулку было опасно. В том его конце, который вплотную подходил к холму, уже гудели бронетранспортеры.
— Кам! Кам! — Большеухий повелительно дернул Наташу за руку, жестами показывая на дом. Наташа думала о таком варианте. Но что это даст? Они избавятся от переулка, зато должны будут пересечь улицу. Широкую главную улицу, по которой, вероятно, уже идут бронетранспортеры... Однако раздумывать было некогда. Предложение большеухого имело свои достоинства: они окажутся за деревней, за последним ее домом. А там окопы. Там, может быть, их не заметят. И может, удастся махнуть к своим. Немцы, наверное, сосредоточатся в центре.
— Лешка, Абикен! — громким шепотом позвала Наташа.
