Немец за руку потянул Наташу через комнаты. В последней вышиб из окна раму. Когда прыгал, с ноги у него слетел сапог, и Наташа увидела, серый с белой полоской шерстяной носок. Точно такие, только драные, часто попадались на глаза в пустых домах воронежских, курских, брянских деревень, из которых выбивали фашистов.
Сунув ногу в короткое голенище ссохшегося сапога, большеухий протянул руки Наташе. Она прыгнула. Они помогли вылезти Абикену и Марякину.
— Чего хочет этот фриц? Бежать с нами? — спросил Марякин, улучив момент. — Может... того? — он скосил глаза на пистолет, перевел их на немца.
— Не дури. Он мог и не выйти из подвала. А отстав от танка Садовского, мог спрятаться там же, в доме, и не бежать сюда, зная наверняка, что мы здесь. И, наконец, увидя нас, мог юркнуть за дом, спрятаться, повернуть обратно. А он убегает от своих. Значит, не враг.
Где-то совсем неподалеку гудел мотор, скрежетали гусеницы.
Наташа дошла до угла, выглянула. Улица была пустынна, и она бросилась вперед. Откуда-то полоснул пулемет. Левая нога у нее подвернулась, стала непослушной, будто вместо костей, мускулов и жил в ее кожу натискали вату, такую же серую, какая неизвестно почему вдруг вылезла из брюк над коленом. Боли не было. Только увидев этот серый ватный клок, Наташа поняла, что ранена. Вот теперь все, это уже конец...
Стараясь усмирить задрожавшие руки и действовать как можно спокойнее, она достала из санитарной сумки бинт.
— О, фройлен! — немец присел перед нею.
— Беги, ну! — злым шепотом прикрикнул ничего не заметивший Лешка, подталкивая ее вперед. И вдруг удивленно отпрянул: — Ты ранена?
Перевязав ногу бинтом, Наташа бросила небрежно:
— Идем!
Долговязый поддерживал ее под локоть.
Они не успели сделать и шага, как сзади, совсем близко, послышался мерный рокот, пахнуло дымным перегаром и на бугор выполз бронетранспортер, поливая спуск пулеметным огнем. Они прижались к стене, затаили дыхание. Затем произошло что-то непонятное: едва перевалив вершину, бронетранспортер дрогнул, застыл на месте. Солдаты в серо-зеленых шинелях торопливо посыпались с него, побежали, но не в деревню, а в обе стороны по косогору. Из-под днища машины повалил дым.
— Кто это ее? — недоумевая, в один голос спросили Наташа и Марякин.
И тут со стороны дороги, по которой ночью шел батальон, показался танк с нелепо уставившейся в сторону пушкой.
— Братухин! — обрадованно вскричала Наташа.
Танк мчался, как метеор, исчезая в ложбинах и вновь вылетая оттуда. Внезапно, на полном газу, останавливался, разворачивался, пушка его била по врагу. Затем, взбурунивая землю, поворачивал обратно, мчал вихрем и снова останавливался для выстрела.
— А-а-а! — дико заорал Галиев, бросаясь наперерез танку.
Наташа сама еле сдерживалась от такого обнадеживающего — а вдруг Федя увидит их? — шага. «Но тогда придется подвергнуть опасности машину: прежде чем мы заберемся в башню, гитлеровцы успеют перестрелять нас и подбить танк. Нет, пусть лучше Федя не видит нас...» Она успела схватить Галиева за ремень. Он вертелся, вырывался. А на бугре жарко полыхал вражеский бронетранспортер.
— Давай, пока другой не появился, — сказал Лешка.
Собравшись с силами, одним рывком устремились они через дорогу. Нога у Наташи заплеталась, цеплялась за землю, и она упала прямо на холмик, под которым лежали Лимаренко и старшина Купавин. Только теперь пришла боль — острая, пронизавшая все тело.
Марякин и Абикен укрылись в окопе.
Неподалеку, уткнув голову в руки, лежал большеухий. Цвет его мундира сливался с первой пробивающейся травкой.
Пальба прекратилась. Гудели, то затихая, то ревя, моторы и скрежетали гусеницы. Немецкие солдаты занимали деревню.
Из окопа выглянул Лешка, виновато сказал:
— Понимаешь, глубоко тут. Рука ослабела, не могу выбраться. Вот ножом ступеньки делаю. А ты, Наташа, ползи, ползи. Доберешься.
— Дурак ты, Лешка, — усмехнулась Наташа. — Вот дурак, — повторила она, глядя на деревню. Ее дома, дворы заполнились громкими голосами, хлопаньем дверей, звяканьем железа. Клубы густого черного дыма валили и со двора крайнего дома — видно, там тоже горела машина, подожженная экипажем Братухина. — Это хорошо, — вслух сказала Наташа. — Немцам сейчас не до нас. — Она подползла к Лешке, вжалась в землю, чтобы, вылезая и держась за ее плечо, он не свалил ее в глубокий узкий окоп. — Давай цепляйся за меня!
— А я! А я! — забеспокоился, заплакал Абикен. Окоп был намного выше его головы, Абикен метался в нем, как мышонок, хватая Марякина за туловище, за ноги.
— Черт, ну дай же выкарабкаться!
Лешка поднял Галиева, осторожно опустил на Наташину спину.
— Ну, держись же, камбала! — скрипнул он зубами, обхватывая руками Галиева Наташину шею.
Осколок в Лешкиной руке при малейшем движении задевал кость, боль такая, что зубы скрежещут сами. У Наташи будто омертвела и тянется волоком нога. А тело Абикена давит, прижимает к земле.
