Она не чувствовала, не замечала, как бешено стучит у нее сердце, как обливается потом лицо и уже совсем взмокла одежда на груди и спине. Жадным взглядом измеряла она расстояние до спасительного перевала. Остановиться боялась — тогда уже не сдвинешься с места.
Рядом полз большеухий. Наташа слышала его дыхание, его порывистые рывки вперед и понимала, как он торопится, как хочет перевалить бугор, но все же не оставляет их — Лешку, Наташу, Галиева.
Думала она и о том, что гитлеровцы могут заметить их, ждала, что будут стрелять. И все-таки огонь миномета показался внезапным.
«Значит, нас заметили, — подумала Наташа. — Немцы нарочно кладут мины так — впереди, справа, слева... не отнимают у нас надежды. Пока. Но как только мы достигнем вершины, обрадуемся, что еще мгновение — и жизнь спасена, прилетит пуля или осколок...» Мины методически рвались неподалеку, мелкие острые осколки впивались в руки. «Убьют Абикена», — испугалась Наташа и, повернувшись на бок, стряхнула его со спины, прикрывая собой.
Дремотно кружилась голова, что-то острое, как иглы, впивалось в шею, покалывало плечи, спину, ноги.
Словно наяву увидела Наташа улицу Еланки, бревенчатые дома, заплоты из широких толстых плах. Подложив на ножки перевернутого на бок табурета старую шубу, дедушка сидит на крыльце и чинит хомут. Во рту у деда игла с черной просмоленной дратвой. Другую такую же он, не глядя, продергивает в отверстие, проколотое шилом, а сам рассказывает. Чаще всего про то, как однажды волки задрали хозяйского жеребенка, и он, Алешка-пастушонок, забыв о страхе, гонял волков, потому что встреча с хозяином после гибели жеребенка была для него страшнее схватки с волками.
Солнце садится за горизонт. Пастухи гонят коров. Пахнет дымком, парным молоком, свежим навозом. На повети кудахчут куры...
Далеко, в конце деревни, слышится песня. Это идут с поля бабы. Звенит в воротах кольцо щеколды. Мама ставит под сарай грабли, а сама еще потихоньку подпевает удаляющимся подружкам. И никто из них — ни бабушка, ни мама, ни дедушка — не узнает, как все было. А за деревней все так же будет цвести весной черемуха. И ландыши в березняке. И на горе все так же будет поспевать земляника...
Слева застонал Лешка. «Нет, еще не все кончено. Только не хлюпать, не поддаваться слабости... И не позволять себе вспоминать...»
Встряхнувшись, Наташа оглянулась. Лешка, сидя на земле, кружился, будто забавляясь, выполнял гимнастические упражнения. «Ранен в позвоночник! — охнула Наташа. — Надо ползти к нему. Хотя бы перевязать... Но как?» Методично, через какие-то доли минуты, выли над головой мины, рвались в воздухе, осыпая бугор осколками. «Минометы, наверное, завели, как заводят будильники, и они теперь будут бить так целые сутки или больше, — подумала Наташа. — Пока не кончится завод. А может, бьют по Лешке?» Это было абсурдно думать, что из миномета палят по одному человеку. Однако мысль, что бьют именно потому, что заметили Лешку, не давала покоя. «Теперь увидят и нас. А до вершины не больше десяти метров. Перевалить — и там наши...»
Тоскливо еще раз глазом измерила она расстояние, отделявшее ее от долгожданного перевала, и увидела большеухого. Только что лежавший неподвижно и неловко, точно мертвый, он полз вперед, лихорадочно передвигая ногами — одной, другой, одной, другой... Вот уже видны только подошвы его сапог, голенища да вихляющий зад. Немец вползал на самую вершину.
— Ну, скорее же! — горячо зашептала Наташа. — Позови ребят, скажи им, скажи. Ну, скорее! Ах, молодец! — Она с облегчением вздохнула, когда тело долговязого скрылось за линией холма, и только сапоги еще торчали на самой вершине. Но сапоги больше не двигались. Правый, лежащий на носке, развернуло каблуком наружу — совсем так, как у Лимаренко, когда его спускали в окоп...
Наташа закрыла глаза, еще надеясь, что немец просто отдыхает. Когда она взглянула туда снова, подошвы сапог торчали все так же неподвижно.
А Лешка все качался. И все бил миномет.
«Нет, я должна сначала вытащить Галиева, — решила Наташа и почувствовала, как загорается лицо. Она решила так потому, что струсила: до Лешки двадцать метров, а тут, рядом — перевал... — Да нет, Лешка все равно умрет. У него перебит позвоночник, — оправдывалась она сама перед собой. И оттого, что подумала так о Лешке, стало еще противнее, зашевелилось внутри что-то досадливое, вызывающее тошноту. — Ты просто струсила! — с презрением сказала она себе. — Ты боишься!.. Нет, нет, я должна вытащить сначала Абикена... Абикена? А Лешка? Ты же — санитарка, Крамова!»
Мины все рвались и рвались. Мелкие осколки вонзались в спину.
«Я должна ползти к Лешке, — говорила себе Наташа. Но не могла сдвинуться с места. И вместе с тем невыносимо было видеть, как Лешка кружится. — Хоть бы лежал, не подымался. А то дадут из пулемета», — досадовала она.
— Бей их, гадов! Огонь! Огонь! — начал кричать Галиев. — Огонь, Лешка!
