— Леш, ты живой! — обрадовалась она. — Славный ты мой парень. И я, разве я могла так? Нет, нет, Лешка, ты живой, — говорила она сквозь слезы. И так, плача и разговаривая, она, как и Абикену, приспособила под мышки ремень. Но теперь у нее не было своего ремня. Она не могла вспомнить, где он, да и было это сейчас неважно. Согнувшись, она поволокла Лешку пятясь. Она тянула его обеими руками. Упиралась ногами, падала, вставала, снова тянула. Она забыла и про миномет, и про пулемет и уже совсем не думала, что их могут убить. Она только плакала от радости, что Лешка живой и что она все-таки сумела вернуться за ним.
Подбежавший Братухин взял ее на руки и отнес за перевал. Вернувшись, бережно поднял Лешку Марякина, своего друга, и медленно, торжественно понес вниз.
У ближнего к косогору дома Наташа увидела танк с огромной цифрой «103» на башне. «Это он зря вылез из машины. Вдруг бой...» — подумала она о Братухине. Белый плотный туман снова подступил к ней. Она еде увидела, что навстречу Феде бегут капитан Садовский, комбат, Иван Иванович. Успела подумать: «Живы! Добрались!» И снова полетела вниз, боясь удариться о землю, чувствуя, как от высоты и стремительности захватывает дух.
Но земли не было. И не было рядом качающейся в полете фигуры Лешки Марякина, и это последнее почему-то радовало.
Ровно в семь часов вечера высокий сутулый санитар внес в палату и поставил на табурет поднос с огромной кастрюлей горохового, пахнущего мясной тушенкой пюре.
— По тебе, папаша, часы можно проверять, — насмешливо пробурчал белобрысый паренек с желтыми белками глаз. Кровать белобрысого, отгороженная двумя простынями, стояла в дальнем углу, особняком от других.
— Распорядок! Режим! — отвечал санитар, аккуратно раскладывая по тарелкам пюре.
Над белобрысым все в палате посмеивались: идет война, людям снарядами да минами руки-ноги отрывает, иные совсем погибают, а тут — на тебе — лежит в полевом армейском госпитале человек с сугубо гражданской болезнью — желтухой.
Говорят, болезнь эта заразная. Но раненые не верят. Если уж на передовой, в смертельном пекле, жив солдат остался, так чтоб в госпитале какая-то желтуха привязалась? Нет, такое только врачи могут придумать...
И потому простыни, отгораживающие белобрысого, большей частью закинуты на перекладину и задергиваются лишь в часы больших врачебных обходов.
Наташа робко приняла из рук санитара тарелку с пюре. Сидела, обернувшись простыней, и не ела. Она сидела так с того самого часа, как ее поместили в госпиталь. В спину, когда она ползла по откосу, впилось множество мелких осколков, а лежать на животе не позволяла раненая нога.
Наташа все еще не могла поверить, что выползла, что осталась живой, когда уже никакой надежды на спасение не было. А Сережка Лимаренко и Сима Купавин остались лежать там, под бугорком, который сейчас, наверное, топчут фашисты. И немец остался...
Звякали о края мисок ложки, скребли по дну.
— Их ты, до чего война людей доводит, — говорил сибиряк, усатый солдат, — девки и те на фронте.
— Ее гвардии сержант, санинструктор называть надо, — сердито поправил Абикен.
Ласково поглядывая вокруг маленькими, небесного цвета глазками, сибиряк кусочками хлеба собрал с миски остатки пюре и, баюкая свою раненую руку, добродушно возразил:
— Чо-го ты понимаешь! Гвардии сержант, санинструктор... А лет ей небось осьмнадцать али девятнадцать! И лежит она тут... с мужиками вместе, в мужицких подштанниках. Одна срамота. Даже места отдельного для девки нету.
— И пусть нету, и пусть лежит! Она — сестренка батальона. Твой не поймет это, да? — горячился Абикен.
— «Пусть лежит...» А может, ей это несподручно?
— Зачем так говоришь? Разве он тебе жаловался?
— Хватит, папаша, заводить парня. Видишь, он, как чайник, кипит. — Чернявый старший лейтенант, негласно прозванный Жуком, поудобнее положил на подушку свою загипсованную ногу. — Покурим, братишки?
— Ладно, пусть уж девка лежит, — сделал вид, что уступает, усатый. — Как, ребятушки, разрешим Наталье в нашей палате находиться?
— Как это — разрешим? Кто ты такой — разрешим, не разрешим? — не принимая шутки, сердился Абикен.
— Да уж что делать, свободных кабинетов нету, — с притворным вздохом проговорил желтушный. — Пусть пока побудет... Эх, свернем по цигарочке, товарищ старший лейтенант!
Абикен злым взглядом посмотрел на белобрысого, не замечая, что в густо тронутых желтизной глазах того прыгают веселые чертенята.
— Можно так шутка делать? Нельзя так шутка делать! — еще горячился он, однако его уже никто не слушал.
Наташа вдруг почувствовала, что очень хочет есть, и стала жадно глотать горячее, аппетитно пахнущее пюре. В голове у нее шумело. Ее легонько покачивало вместе с койкой, со всей палатой. Корочкой хлеба обтерла дно — И края миски, с жадным удовольствием опрокинула в себя горячий чай. Стало жарко. Одолевал сон. Но она все-таки спросила:
— Папаша, вы, видать, сибиряк?
— Он самый, — ответил усатый. — Есть на белом свете такая деревнюшка — Ольховкой прозывается…
