— Вы из Ольховки? — обернулась Наташа изумленно.
— Чо, поди-ка, приходилось бывать? — совсем не удивился усатый. — Аль, может, сама оттеда? Я вижу: вроде скулами на ольховскую смахивашь, а? И беловолосая. У нас, поди-ка, все девки беловолосые.
Не ответив, Наташа осторожно опустилась на спину, закрыла глаза.
Ольховка... Вспомнилась снежная зима, могучий сосновый бор. Дома, разбросанные среди уходящих ввысь тонких ровных стволов старых сосен.
Группа учеников девятого класса ездила тогда на экскурсию на фарфоровый завод. Шумный вагон, кипяток в жестяных кружках, круто посоленные ломти ковриг, хохот, говор, шутки... Потом завод — длинные, барачного типа цехи. По глубоким лесным тропкам ходили они из цеха в цех.
Обратно шли пешком. В какой-то деревне седобородый дед в белых, расписанных розовыми огурцами катанках с кожаными задниками подарил им большие старые санки. Мальчишки по очереди везли на них девчо нок. С горок, навалившись кучей, катились все вместе.
А когда взошли на последнюю горку, увидели впереди сосновый бор, и в нем — дома.
— Наверное, это Сосновка, — предположила Наташа.
— Нет, Ольховка. — Классный руководитель, которого почему-то прозвали Гоголем-Моголем, махнул в сторону: — Взгляни туда.
Вдоль речки, по льду которой на деревянных коньках сновали парнишки и девчонки в шубейках и отцовских ватниках, тянулась, петляя, уходила вдаль, то сужаясь, то раздвигаясь, полоса ольхи.
...Как явственно все стало перед глазами Наташи! И то, как набились они тогда в дом на ночлег, и то, что ведерный медный самовар с портретами царей кипятили сосновыми шишками. Потом из шапки Гоголя-Моголя тянули бумажки. Ей выпал жребий спать под хозяйской кроватью, а ее подруге под столом — всем не хватало места даже на полу.
Наташа улыбалась этим воспоминаниям, испытывая от них тихую, волнующую радость. И было приятно, что в палате лежит человек, который жил в той самой Ольховке.
Санитар, собирая посуду, громыхал мисками, стаканами, кружками.
— Я ротой разведки командую, находимся при штабе армии, — рассказывал между тем старший лейтенант желтушному. — Вернешься с операции — продрогнешь, устанешь, свет не мил. Пойдешь в батальон связи, приголубишься к какой-нибудь. Хочешь — к тонкой, хочешь — к толстенькой, рыхленькой. Их там пятьсот штукенций...
— Штукенций? — Воспоминания улетучились, развеялись. — И до чего вы все трепачи, мужики армейские! — вмешалась Наташа в разговор. — Вот один такой явился к нам в батальон из запасного: «Я! Мы! Девок в батальоне связи хоть пруд пруди!» И все чуть ли не у его ног валялись. А на поверку — чьи-то грязные анекдоты пересказывал. И вы тоже... трепач. А что, нет? Попалась, может, вам одна такая, так вы теперь по ней весь батальон меряете. А знали вы там Соню Котлякову? Два часа под обстрелом! Зажала провод зубами и лежала. Да потом еще танкистов, разведчиков из подбитой машины...
— Так это она нашего капитана вытащила! Ее же за это орденом Ленина наградили! — восхищенно закричал Жук и, сев на постели, уставился на Наташу.
— Ага, знаете все-таки настоящих девушек из батальона связи. Да?
— Так то — Соня!
— Соня... А Груню — фамилию вот забыла — знаете? Ее художник армейский любит. И она его любит. А сама этому художнику даже поцеловать себя не позволяет. Не хочу, говорит, чтобы мое имя трепали, как половик: глядите-ка, мол, на фронте они все такие. Не дам, говорит, повода для подобного разговора! — Говорить, подняв голову, было и неудобно и больно, и Наташа села. Ожесточенно рубанула воздух кулаком: — А я считаю — неправильно. Почему это в тылу, как там ни трудно, любить разрешается? Там это прилично. А почему на фронте неприлично? Да потому, что водятся здесь всякие кобели и трепачи, понятно?
— Это про тебя, старшой, — счел нужным пояснить усатый.
— Так я же, наоборот, хотел рассказать... — оправдывался Жук.
— Хоте-ел рассказа-ать, — передразнила Наташа, чувствуя, как, словно от быстрого катанья на карусели, кружится у нее голова.
— Ну да. Хотел рассказать вам об одной санитарке. Как она предупредила... — продолжал старший лейтенант с готовностью человека, сознающего свою неправоту. — В общем, так дело было: моя рота шла в разведку. А поверху — чьи-то танки идут. Ночь. И луна куда-то в черту закатилась. Короче: ни зги не видно. Поди разбери — свои там или немцы?
— За эту разведку вам морды набить и то мало! — перебила его Наташа. — Мы-то старались разобраться, а вот вы...
В палате воцарилась тишина. Жук недоверчиво и удивленно, чуть приоткрыв рот, разглядывал Наташу. Приподнялся на руках желтушный — тоже посмотрел на нее. Сибиряк с веселой хитроватой усмешкой разглаживал усы, словно говоря Жуку: таращишь теперь зенки-то? То-то, брат...
— Так это вы, товарищ старший лейтенант, роту вели? — прерывистым, с хрипотцой, голосом спросил Лешка Марякин.
— Я, — шумно вздохнув, признался Жук. Усмехнулся, мотнул головой. — Бывает же. Расскажи кому — не поверят. Чудеса в решете, и только! — И оттого, что признался он твердо, еще и сейчас принимая на себя вину за возможный бой, ни Наташа, ни Марякин не сказали больше ни слова.
