— Вот это я понимаю! — Сетка под желтушным заскрипела, закачалась. — Это выдержка! За такое, поди, на губу посадили?
— Посадили, — подтвердил Лешка и прерывисто вздохнул.
— Что, коленка болит? — спросила Наташа и осторожно опустилась на спину, легла, будто на кактусы. Лешкиного ответа она уже не слышала — уснула, словно провалилась в бездну.
Проснулась на операционном столе. Над головой искрились, переливаясь, хрустальные подвески люстр. Ласкал глаз мягкий голубоватый цвет высокого потолка с каймой позолоты по краям. И потолок, и люстры отражались во множестве огромных зеркал в простенках. Пахло спиртом и еще чем-то крепким, знакомым, но чем — Наташа не могла вспомнить. Сосредоточиться мешала острая, режущая боль. Она повернула голову в сторону и в зеркальной стене увидела свое спеленатое бинтами тело, спину сестры, которая склонилась над ногой и деловито, как пилу, таскает туда-сюда бинт в сквозной ране. Боль от каждого рывка отдается в Наташиной груди, в самом сердце. Рядом на операционном столе лежал Лешка Марякин, весь, от шеи до бедер, перевязанный бинтами, с лицом, на котором не видно ни рта, ни носа, только одни огромные, широко раскрытые глаза. Он смотрел не моргая, и Наташа поняла, что сейчас он ничего не видит, а старается только превозмочь страшную, адскую боль. Даже у седого морщинистого хирурга в маске, который возился с Лешкиным коленом, выступили на лбу капельки пота. Сестра, промокая марлевыми тампонами его лоб, вкладывала в худую тонкую руку хирурга в желтой резиновой перчатке звякающие инструменты.
Другой хирург, оперировавший Наташу, молодой, с вишневыми, будто подкрашенными, губами, увидев, что она очнулась, подошел к ее изголовью:
— Хорошо, хорошо!
«Что — хорошо? Что он знает? Марякину, может, ногу отнимут?..» Глаза ее наполнились слезами.
— Ну, вот уж чего не ожидал, — по-детски обиженно развел руками хирург и надул яркие полные губы. — Все отлично, ничегошеньки опасного.
А она, отвернув лицо, со стыдом и страшной, звенящей болью думала: «Если бы я потащила Лешку сразу, он, возможно, не был бы ранен в коленку, нога осталась бы цела. А сейчас у него и позвоночник, и рука, и нога...»
Она опять увидела себя на этом проклятом косогоре. Стало мерзко и противно: конечно, струсила.
Сестра закончила перевязку.
— Вот и все, — снова подойдя к Наташе, весело сообщил молодой хирург. — Ну, и набрали вы мелочи! Пятнадцать осколков! Но все извлечены. Пожалуйста, на память. — Рукой в резиновой перчатке он потряс газетным пакетиком. — Будете раздаривать родным. И с ногой все великолепно. Так что утрите слезки. Через месяц плясать будете.
В операционной вновь повисла тишина, нарушаемая только короткими металлическими звуками. Это сестра брала инструменты, подавала их хирургу и принимала от него уже ненужные. Лешке Марякину все еще оперировали колено...
На следующее утро Наташа проснулась поздно. Усатый сидел на своей койке у окна и, набивая трубку, рассказывал, как ему делали операцию.
— Лежу на боку, вдруг как потекет. И в сей момент боль будто кто рукой снял. Легкость во всем теле появилась, и жизнь такая, однако, стала милая.
Лешка лежал неподвижно и неестественно прямо.
— Может, врача позвать, Леш? — спросила Наташа.
— Что ты, Наталка, все нормально... Я вот никогда не забуду, — начал он, глядя в потолок.
Все в палате притихли, сели, легли поудобнее.
— В детстве каждое лето проводил я у бабушки. В деревне. Очень любили мы, ребята, забираться в сад к одному дедку. Такой маленький, щупленький старикашка, весь седенький. И голова, и борода, и усы, и даже лохматые брови — все у него было бело как лунь. А забирались мы к нему потому, что ловил и наказывал он нас необыкновенно, с выдумкой. То сеть рыболовную растянет, то веревки поразвесит. Погонит прямо на них — в темноте-то не видать. Переловит всех и приглашает: «Пожалте, бандитяты, — это он нас так величал, — в дом к Деду Дедычу...» Ешь тогда вволю и меду и фруктов, какие только у него есть. Да еще и сказки слушай. А то где-то ракетницу наш дедок добыл. Только мы это забрались на сливу, он ка-ак пульнет зеленую... — Левая Лешкина рука вцепилась в край койки, он замолчал и весь напрягся. Наташа потихоньку шепнула желтушному:
— Врача! Быстро!
Тот кивнул. Сбросив ноги с кровати, закутался в простыню.
— Пойду-ка к соседям. Может, папиросок позычу. Махра-то уж опротивела.
Наташу обуревали тревожные чувства. «Лешка умирает!» Она приподымалась, старалась незаметно глянуть в его лицо. Но он бодрым, даже веселым голосом уже снова продолжал рассказывать: — Да. Пальнул, значит, дедка зеленую. Мы, как червивые ягоды, попадали с той сливы. Смотрим в небо, рты раскрыли. Впервые диво такое видели. А тут и Дед Дедыч: «Ну, бандитяты, повеселились, пора и цайку, — это он слово «чайку» так произносил, — пора, говорит, и цайку с медком попить». Да... Все шло хорошо. Станет нам, парнишкам, скучно, захочется сказку послушать или яблок отменных поесть, дождемся сумерек — и к деду. Конечно, пробираемся тайком, тихохонько. Все честь по чести.
