В палату влетел желтушный, юркнул за занавеску, таинственным шепотом сообщил:
— Братцы-ы, сам Мироныч обход делает! Один!
Вошел майор Могилевский, прошел, присел на койку Абикена и испытующе посмотрел из-под лохматых бровей на Лешку.
— Как, болит?
— Болит. Знаете, вдруг будто сердце перестает работать. Вот считаю — раз, два, три, четыре, пять. А как шесть, так удара нету. И сразу голова закружится, закружится...
— Ну, а что же ты хочешь? Ранение серьезное, крови немало потерял, вот и кружится. Она, брат, сейчас и должна у тебя кружиться... — Могилевский проверил Лешкин пульс, с минуту посидел молча, задумчиво глядя в окно.
— Из Минска, Марякин? — спросил он.
— Да. А что?
— Красивый город Минск. Бывал я там до войны. Ну, орел, я тебя сегодня еще навещу. Разрешишь?
— Пожалуйста.
Могилевский, заложив руки за спину, быстро вышел.
— Ишь какой, — улыбаясь, протянул Лешка.
— Душевный, однако, человек, — заметил усатый.
После ухода Могилевского усатый попросил:
— Леш, расскажи еще что-нибудь.
— Было это, друзья, в сорок четвертом, — с готовностью начал Марякин. — После госпиталя направили меня в запасный полк. Я и по первой-то норме не всегда сытый бываю, потому что во мне метр восемьдесят восемь росту и без малого центнер весу. А тут — третья норма питания. Ну, думаю, хана. На мое счастье, какой-то генерал забрал к себе повара. И уж не помню почему, поставили на эту должность меня. Варить я умел. Конечно, не какие-нибудь там антрекоты или ризи-бизи, про которые прежний повар рассказывал, а щи, суп да кашу. Вот в первый вечер приготовил я на ужин пшенку. В таких двух громадных котлах. А гаврики в полку все вроде меня, один другого здоровее. Подойдет такой солдатик, скажет: «На двух. С гаком». Я обозрю его — великан! Ну и отвалю ему полчерпака.
Один котел опорожнил, другой кончаю. Поднял голову, глянул на людей, и пот меня прошиб: перед кухней человек семьдесят, а каши — на донышке. Делил-делил и все-таки десятка три хлопцев остались без жратвы. Что делать? Командиру докладывать? Страшно. А командир уж и сам тут как тут. Узнал в чем дело, хлоп меня по плечу: «Молодец, парень. Для начала очень даже неплохо». И приказывает выдать хлопцам хлеб, масло и селедку. Насчет меня он ничего не сказал, и мне, конечно, ни хлеба, ни селедки, ни масла не выдал. Пришлось котел вылизывать, пальцем с него кашу собирать.
На следующий день я уж раздаю завтрак с толком. Прежде посмотрю на физиономию: побольше физиономия — каши побольше. Поменьше, — значит, и питания тебе поменьше. И вот диво: всем роздал, а в котле каши еще ведра два. «Эй, кричу, ребята, доппаек есть, налетай!»
— Их ты! — свистнул желтушный. — А я вот на целый полк разве что чай смогу сготовить. И то без заварки.
— Ох, а я, — проговорил усатый, — хряпнул бы щас чашку груздочков. Али рыжиков соленых! — Он мечтательно потянулся здоровой рукой, задумался. Так же мечтательно добавил: — Да с печеной в золе картошкой... Ох, а омули у нас какие! А какие шанежки с творогом старуха моя стряпает!
— А вот я лично, — перебил его желтушный, — ничего не хочу. По третьей норме согласен питаться, только бы в свою роту попасть. Бывает же такая несправедливость!
Чтобы отвлечь раненых от грозящего вспыхнуть тревожного разговора, Наташа попросила:
— Леш, расскажи еще что-нибудь. Веселенькое.
Марякин не отвечал.
Он лежал неподвижно и смотрел в потолок, не моргая. «Уснул? — Она приподнялась. — Нет, глаза открыты...» Встревоженно прислушалась к Лешкиному дыханию... Но тут заворошился в своей постели Абикен. После того как Наташа на себе вытащила его из занятой гитлеровцами деревни, он проникся к ней необычайным уважением, готовностью сделать все, что мог, что только она пожелает. Поэтому, когда Марякин не ответил на ее вопрос, Абикен привстал на локтях, повторил:
— Ай, Леш, рассказывай что смешное.
Лешка молчал. И тогда Абикен вскочил на кровати, обхватив голову руками и горестно качая ею, завопил:
— Ай, Лешка! Ай, Лешка!
Лешка Марякин, высоко подняв сразу заострившийся и будто еще более заросший подбородок, уже потускневшим взглядом смотрел в потолок. Из открытого рта на щеку стекала струйка крови.
Наташа спустила на пол ноги. С чувством страха, тревоги, боли и собственной вины вглядывалась в Лешкино, ставшее вдруг незнакомым лицо. К горлу подкатил комок. Медленно и больно сжалось сердце.
— Леша! — тихонько позвала она, еще надеясь, что он отзовется. Но он молчал, и Наташа. крикнула сквозь слезы: — Марякин!
Наташа упала на бок, уткнулась головой в подушку и заплакала навзрыд, в полный голос.
— Бабы эти, — проворчал желтушный. Завернувшись в одеяло, он стоял между ее и Лешкиной койками.
