— Смерть бывает сапсем разная, — нарушил молчание Абикен: — В бою не так жалко. — Губы его скривились. Голосом, ослабевшим и тонким, он словно оправдывался перед собою и перед всеми за то, что ни он, ни другие так и не привыкли еще спокойно взирать на смерть человеческую.
Молча стояли неуклюжие, в белых халатах, воины.
Вошли санитары. Распахнули обе створки двери. Сняли с койки и положили на носилки Марякина.
— Мы похороним его сами, — предупредил Елкин санитаров.
— Это вы с начальством, с майором Могилевским, договаривайтесь, что и как. Санитары вышли.
— Могилевский — фамилия какая... нескладная, — сказал Иван Иванович, притворяя за ними створки двери.
— Да, — вздохнул майор Клюкин. Он сел на опустевшую Лешкину кровать. Рядом как-то нерешительно, на самом ее краешке, пристроился Елкин.
— Ты в ногу ранена, да? — шепотом спрашивал Наташу Юрка.
— В ногу.
— Пулей? Навылет? — Он посмотрел на нее с уважением. — Пулей лучше. Осколки издалека прилетают. А когда пулей, значит, в самом бою.
— Антоша-Харитоша умер, — задумчиво проговорил Клюкин. — И Борис Иванович.
— Борис Иванович? — Наташа хотела спросить, как это случилось, но уже говорил Клюкин:
— Да, Борис Иванович. Мой давний друг. — Он сказал это твердым голосом, чтобы услышал Братухин: не один он потерял большого и близкого друга.
— Мы вышли на формирование, — сообщил комбат. И как бы радуясь тому, что тяжелый разговор о потерях закончен, все вдруг заговорили о том, о сем, и было в этом бойком разговоре что-то нарочитое, потому что трудно, когда ты сидишь на еще не остывшей постели умершего товарища, говорить о чем-либо другом, кроме его смерти. Но жизнь есть жизнь.
— Танки — новенькие-преновенькие получили! — радостно выпалил Рожков.
— Товарищ комбат, товарищ комбат, — вдруг рванулся к Елкину Абикен, — пускай начальник скоро выписывал нас, скажите ему! В батальон надо, войну кончал надо!
— Да ты вперед поправься, подлечись, дурная твоя башка! — сказал Иван Иванович.
— Моя рана сапсем не болит. Зачем тут жить?
— Ничего, ничего, Абикен. Госпиталь — не передовая. А солдат и на передовой живет, — вздохнув, заметил Клюкин.
Садовский, присевший рядом с комбатом на Лешкину койку, грустными глазами смотрел на сгорбившуюся Наташу, на ее побледневшее лицо с бескровными, в трещинах, губами.
— Федя, где это? — спросил он.
Братухин достал из-за пазухи газету, протянул Наташе. В ней говорилось, как санинструктор Крамова, будучи ранена, спасла двух раненых танкистов — Галиева и Марякина и за это представлена к награждению орденом Отечественной войны I степени. Написанное было правильным и неправильным. Описывались только поступки, но никто не мог описать, никто не знал, результатом какой внутренней борьбы явились эти поступки, и потому то, о чем говорилось, как о героизме, для Наташи было всего лишь победой над собственной трусостью. «И за это — к ордену?..»
Она прочитала уже все, но не могла выпустить газету из рук, боясь разрыдаться.
Пожилой санитар, кормивший Лешку, ввел в палату человека в пижаме, с перевязанной головой. Застелив чистой простыней Лешкину койку, сказал:
— Вот, ложись. — И, отойдя, вздохнул.
Заярный узнал о Наташином ранении, когда батальон уже был снят с передовой и отведен в тыл для пополнения.
Танковая армия, в которую входила бригада, имела три полевых госпиталя. В какой из них попала Наташа? Заярный мог узнать об этом и в батальоне, и в бригадном медсанвзводе. Но он не хотел вести разговор о Наташе ни с кем из своих и решил начать с госпиталя, в котором они вместе были зимой.
Ему повезло. Начальник госпиталя майор Могилевский, никого не вызывая и не заглядывая ни в какие журналы, сразу же сообщил: «Да, Крамова здесь».
Заярный вошел в палату, когда раненые отдыхали после обеда.
— Ну как вы тут? — стесняясь раненых, спросил он и стал выкладывать свертки.
— Да вы садитесь, — пригласила Наташа. — Можно прямо на койку.
— А можно и на мою, — сказал солдат, лежавший на Лешкиной кровати. — Так сподручнее.
— Да, да, спасибо. — Заярный сел напротив Наташи и внезапно задохнулся от близости ее лица, глаз, губ. Надо было что-то говорить, а он никак не мог найти — о чем же, о чем спросить, что сказать? Хорошо бы просто сидеть вот так и молчать...
Он почему-то представлял себе, что Наташа в палате одна. Они нальют в стаканы, которые он прихватил в армейской столовой, вина и выпьют. «За тебя, Наташа, — подумает он, чокаясь. —За то, чтоб мы были вместе!»
Но в этой огромной палате не только пить, даже говорить с Наташей казалось невозможным. Правда, раненые делали вид, будто не глядят на них. Желтушный опустил занавесочку и улегся за нею. Сибиряк, прихватив кисет и сунув в рот трубку, вышел из палаты. Солдат, на койке которого Заярный сидел, положил на глаза руку и задышал глубоко и ровно, будто засыпая.
Эти нехитрые маневры и радовали Заярного и смущали: значит, люди догадываются...
Он взял Наташины руки в свои. Она высвободила их, но то, что она сделала это не резко, не зло, тоже радовало Заярного.
— Как там Моршаков?
