— Иди-ка ты, парень, отседова! — Усатый присел подле Наташи, положил тяжелую теплую руку на ее затылок. — А ты поплачь, доченька, как охота — в полный голос. Чтоб сердце и душу от боли очистить. Поплачь, доченька, — говорил он с ласковой грустной задумчивостью. — Война — она такова. Она не только убиват и ранит. Она душу терзат, отметины на ей оставлят на всю жизнь. Веселый был сержант. А он, однако, этими рассказами свою огромадную боль прикрывал. Чтоб люди кругом не маялись, глядючи на его. Вот он какой человек был, сержант Лексей Марякин.
— Я убегу! Я в кальсонах убегу! — отчаянно заголосил вдруг желтушный и, сбросив одеяло, в одном белье ринулся в коридор. — Выпишите меня! Где этот начальник? Отпустите меня в полк!
Госпиталь наполнился шумом, хлопаньем дверей, топотом многих ног, громким говором. И все это перекрывал страшный, почти безумный голос желтушного:
— Я больше так не могу-у! Люди гибнут! Люди умирают от ран! Я не могу быть здесь!
Кладовщик, недавно нывший от боли раненного пальца, встал, набросил на плечи одеяло, нерешительно подошел поближе, округлившимися глазами смотрел на Лешку.
Распахнув дверь, в палату стремительно, так, что развевались полы длинного халата, влетел старый хирург, который оперировал Лешку. Подошел к койке, молча постоял около него, вскинув седую голову и о чем-то задумавшись.
Шум в коридоре еще не смолк. А здесь в палате висела тяжелая густая тишина.
Абикен осторожно потянул простыню, чтобы закрыть лицо мертвого друга. Простыня, подвернутая под ноги, не давалась. Тогда Абикен медленно и торжественно снял ее вместе с одеялом. Поправил Лешкино тело, сложил на его груди огромные руки, прикрыл глаза. Вытер с подбородка кровь. Потом тихонько, словно боясь разбудить спящего, с головой накрыл Лешку белой простыней.
«Лешка умер... Не может быть! — кричало все в Наташе. — Ведь еще несколько минут назад он рассказывал, как делил кашу, когда был в запасном полку... Когда это было? В сорок четвертом? Да, но в сорок четвертом Лешка был в нашем батальоне. Мы тогда стояли в обороне в Карпатах. Потом — Львов, потом... потом эта операция, когда погиб Виктор. Значит... значит, Лешка выдумал все?.. Он все выдумал! Да, усатый прав. Лешка не хотел показать нам своих страданий, боли своего изувеченного, простреленного тела. — И все-таки Наташа не могла думать о нем как о мертвом. Он стоял перед глазами живой. Он говорил Абикену: «Отдавай пистолет! Трусы в спину и своих стреляют». — Это он зря. Погорячился, — думает Наташа. — Абикен не трус, конечно».
Вспомнилось дежурство с Лешкой в окопе при обороне юнкерского поместья, его заступничество тогда, в лесу на Сандомирском плацдарме, перед лейтенантом Быстревичем.
Мысли перескакивали с одного на другое, как на поверку, вызывали в памяти разные картины. За тревожной и голодной четырехсуточной обороной поместья в памяти всплыло лицо повара Антона — Антоши-Харитоши. Потом перед глазами появилась качающаяся из стороны в сторону фигура. Это, как и то, что Лешке сложили на груди руки и закрыли глаза, казалось досадной и глупой шуткой. Наташа еще надеялась, ждала, что Лешка сию минуту сбросит с лица простыню и скажет, глядя в потолок, будто там, невидимые, сидят его слушатели: «А вот еще был случай...» Но в мертвой неподвижности застыли под белым, в желтых пятнах лекарств полотном острый Лешкин подбородок, его большие солдатские руки, длинные ступни ног.
— Н-да, — неопределенно произнес хирург. — Орел парень был. Могучий...
У кладовщика перекосилось лицо. Сдерживая себя, чтобы не заплакать, он сел на свою койку, опустил голову.
В коридоре затопали. Под высокими сводами дома разнеслись веселые, шумные голоса. Дверь в палату распахнулась, вошли капитан Елкин, майор Клюкин, капитан Садовский, Юрка, экипаж братухинского танка в полном составе: сам Федя, Иван Иванович, Рожков, Никифоров.
— А, вот где они, нашенские-то! — обрадовался Федя.
— Теть Наташа! — бросился к Наташе Юрка.
— Кто вас, целую дивизию, сюда пропустил? — сердито спросил хирург.
— Майор Могилевский, — ответил Елкин. — А что?
— Прошу соблюдать тишину. Вы в госпитале.
Левая перебинтованная рука Садовского привязана к шее, из гипса и бинтов выглядывают только синеватые кончики пальцев. Правую он подает всем в палате по очереди.
— Здрасьте, товарищ капитан... Здравия желаю... — Раненые отвечают сдержанно, упавшим голосом. И тогда гости, веселые, обрадовавшиеся было встрече со своими, заметили человека, накрытого простыней. Они еще не знали, кто это, но, поискав глазами Марякина и не найдя его, поняли: это он...
Не отрывая глаз от простыни, Братухин рассеянно свалил на койку, у которой стоял, кульки и свертки — все, что держал в охапке. Звякнули, стукнувшись друг о друга, консервные банки, хрустнула шоколадная плитка. Сделав неуверенный шаг вперед, Братухин остановился, омертвевшей рукой стянул с головы шлем — стоял, неотрывно глядя в изголовье Лешкиной кровати, замерший, оцепеневший. Потом медленно, на носках прошел между койками, отвернул с Лешкиного лица простыню.
