— Передает привет. Обещал приехать. Это он тебе все прислал. — Заярный солгал: печенье, шоколад, конфеты и бутылку вина он раздобыл сам.
Сидеть так, молчать и стеснять людей, было неудобно.
— Ну, мне пора, — поднялся Заярный. — Надо еще дружка навестить в штабе армии, — снова соврал он.
— Приезжайте. Не забывайте меня, — сказала Наташа, прощаясь с Заярным. Он воспринял эти слова но-своему: «Она меня приглашает! Она хочет меня видеть!»
— Жми в бригаду, чтоб ветер свистел! — радостно крикнул он шоферу.
На перевязки Наташа уже ходила сама. Однажды, когда она, ковыляя, «разрабатывала ногу» — так называла она длинные «путешествия» из конца в конец коридора, — она встретила неожиданно Переверзева, Быстревича и Колю Летникова.
Коля Летников! Тот, что в день гибели Виктора вывел из колонны горящую машину со снарядами!
Война роднит подчас совсем незнакомых людей, заставляет забывать короткие обиды. Наташа не любила Переверзева, однако сейчас она искренне обрадовалась — ему, человеку из своего родного батальона. Припадая на больную ногу, она побежала им навстречу, бросилась на шею капитану, расцеловала Летникова, долго восторженно трясла всем руки.
— Господи, Коля-то, Коля-то! Герой! И в Зачем в госпиталь? Куда направляетесь? Ну, ладно, пойдемте к нам в палату, расскажете все-все по порядку.
— Откуда? Из госпиталей, — на ходу отвечал Быстревич. — Я из Польши. Капитана в штабе армии встретил. Потом вот и старшина нашелся. Оказывается, тоже наш. Едет с Урала.
— Вот черти, — ругался Переверзев. — Начальника нет, а без него не пускают.
Наташа подумала, что Летников может не знать о гибели Виктора и будет спрашивать, и ей стало неловко — в палате видели, как к ней приезжал Заярный. Но Летников ни о чем не спрашивал.
— Я здесь по делам, — небрежно бросил Переверзев. — Почти две недели околачиваюсь... Это что же, ты тут одна среди мужчин? — удивился Переверзев. — Безобра-азие, безобра-азие! Я схожу к начальнику, добьюсь, чтобы тебя перевели! Подумать — женщина и...
— Не надо, товарищ капитан. Мне здесь хорошо. Да и мест нет. А главное — через две-три недели, думаю, выпишусь.
Усадив Летникова и Быстревича на свою кровать, Наташа опустилась рядом.
— Коля Летников, дорогой человек!
— А помнишь, как ты на мне огонь тушила?
— А это Абикен — радист с танка Лимаренко. Погиб наш Сережка...
— Лимаренко погиб? Не может быть! Такой весельчак... — удивился Летников.
— Война, она и веселых не щадит, — заметил сибиряк.
— А я был уверен, что он свернет себе шею, — небрежно проронил Переверзев, вышагивая по палате. — Девка-хохотушка, а не танкист. Он, наверное, сам и на смерть-то напоролся. Есть такие дураки...
Все сделали вид, будто пропустили эти слова мимо ушей.
— Ну, Коля, рассказывай, как там дома? — тормошила Наташа Летникова. Объяснила раненым: — Товарищи, он же только что из дома, с Урала.
— Ну?.. Неужто? — Раненые подходили, садились поближе, разглядывали Летникова. — Подумать только, с Урала!
— Ну выкладывай, выкладывай все по порядочку!
— Нащет хлебушка шибко ли туговато? — спросил сибиряк.
— Народ, народ как? Что говорит, думает? — поинтересовался солдат с перевязанной головой.
— Народ! — усмехнулся Переверзев. — Им что, в тылу? Сидят там за бабьими юбками, рады-радешеньки, что не на фронте.
Все замолчали неловко, оглянулись на капитана: неужто всерьез?.. Кто-то кашлянул, кто-то протянул со вздохом: «Да-а-а...» Кто-то с ног до головы смерил Переверзева холодным взглядом.
Ссутулившийся Летников поднялся, ладошкой потирая лоб.
— У вас, товарищ капитан, совесть есть? — тихо спросил он.
— При чем тут совесть? — Переверзев, остановившись у кровати, с усмешкой глядя в глаза Летникову, пояснил небрежно: — К тому же совесть — старуха беззубая, до смерти не загрызет.
У Наташи уши и шея залились краской гнева:
— А то, что у нас меньше чем за год погибло два состава батальона — этому матери и отцы в тылу тоже рады-радешеньки? — возмутилась Наташа. — А то, что нет больше в Минске семьи Марякиных — мать и дочь повесили, сын умер от ран вот здесь, на этой вот койке, — этому народ тоже рад-радешенек? А погибший Сергей Лимаренко, у которого немцы угнали в Германию невесту. Это что — тоже радость?
— А блокадный Ленинград? А Севастополь? Все наши разрушенные, сгоревшие дотла деревни и города?
— Ну, хватит, хватит! Мы просто не поняли друг друга. Я совсем не о том...
— Как это не о том? — встрепенулся Быстревич.
— А вот так! — Высоко подняв голову, Переверзев прошел к двери. — Прошу, лейтенант, и вас, старшина, не задерживаться. Нам пора в батальон.
— Многоуважаемый зампострой, — очень вежливо сказал Быстревич, подходя к нему. — Отправляйтесь-ка в батальон единолично. А мы уж как-нибудь сами дорогу туда отыщем. Не собьемся.
Переверзев крутанул желваками на скулах, ухмыльнулся криво и, пнув дверь ногой, вышел, заложив руки за спину.
— Гад, какой гад! — Кладовщик соскочил со своей койки и бросился к двери. Это было так неожиданно, что какое-то время с молчаливым удивлением все смотрели на толстенького босого человека в нижнем белье, а затем разразились хохотом.
