«Для работы в невесомости применяются усиленные, белого цвета…» – всплывает в памяти спокойный голос Криса.
«Он же инструктор, только в шлюзе постоять…» – ехидный, Олли.
Олли! Да как ты мог!
Вся картина встает вдруг у меня перед глазами ясно, как будто это было не со мной. Но это и должно было быть не со мной. Это же скаф Криса, который не выходил бы сегодня в космос, а ждал бы в шлюзе. И если у него вдруг оказался бы голубой, слабый карабин, ничего страшного не произошло бы, так, досадная оплошность, не страшнее потерянного пульта. Разве что Олли смог бы потом вдоволь позлорадствовать.
А вот если голубой карабин у меня…
Теперь понятно, почему Олли хотел меня остановить! И почему орал про чужой скаф. А я-то, дура, я же ничего не заметила, мне было в тот момент не до карабина, не до чего вообще…
А ведь этого не будет – того момента, когда он цепляет карабин, его нет в моей памяти, понимаю я вдруг. А значит, не будет и на диске. Я просто догадалась, сама. И про это не узнает никто.
Мысль приводит меня в чувство. Дурнота отступает, хотя сердце колотится как бешеное, а от духоты мутно в глазах. Датчик кислорода мигает алым. Но мне хватит воздуха, чтобы это сказать:
– Включить аудиозапись. Стажер Безбородова Нина. В ходе выполнения практики. Была отброшена в открытый космос. Это Олли. Олли Ниллан. Он заменил карабин. Конец записи.
И вдруг мне становится хорошо. Тихо, спокойно – и хорошо. Как будто дед обнял меня и говорит: знаешь, Кнопка, в жизни, конечно, много страшного, но это…
А потом в глазах проясняется, и я вижу четко. Берег озера. Черная вода. Волны тихо нахлестывают на желтый песок. Лунная дорожка ложится от горизонта.
И в ней стоит Крис.
– Крис. – Я улыбаюсь. – Крис, подожди меня. Я иду.
Он оборачивается. Улыбается тоже. И машет. Я смеюсь. Какая четкая голограмма. Когда это было? И он не в гидрокостюме. Он в летной форме, черной, красивой, она так ему идет. Он машет мне и указывает на что-то, я перевожу взгляд – и вижу, как вдали, на периферии зрения появляется наш «Кит».
Черная вода слабо колышется под ночным ветром. Крис улыбается, а от блестящего днища корабля отделяется челнок и быстро движется в мою сторону.
– Крис, – шепчу я, – подожди. Я сейчас. Я иду к тебе, Крис.
Но он качает головой и отворачивается. Ныряет. И сразу уходит под воду.
Остается только челнок. Все ближе и ближе.
На шлеме мигает красный маячок.
– Вот! – торжественно сказал Игорек, поставил на учительский стол потрепанную обувную коробку и сунул руки в карманы толстовки.
– Что «вот»? – спросил Роман Анатольевич, разглядывая приклеенный к крышке коробки клавишный выключатель. Обыкновенный такой: белый, пластиковый, с полусмазанным красным отпечатком пальца и грязной царапиной.
Внутри коробки раздался шорох, потом что-то завозилось, затем все так же внезапно стихло, а у Романа Анатольевича вдруг покраснели и зачесались глаза, а нос как будто опух.
Игорек равнодушно смотрел в окно поверх плеча физика. За окном на верхушке одинокой рябины сидела сорока и смотрела на Игорька. Тот вздохнул и повторил:
– Вот. – Сморщившись, Игорек сделал над собой усилие и произнес довольно длинную для себя речь. Возможно, самую длинную с начала учебного года: – На конкурс экспериментов. Образец распутывания квантовых парадоксов. Название придумаю позже. Там внутри кот. Возможно, не один.
– Я понял! – всхлипнул физик. – У меня аллергия! Я всегда знал, что ты, Альметов, добра мне не желаешь, – печально добавил он.
Игорек достал правую руку из кармана и щелкнул выключателем, а Роман Анатольевич понял, что глаза больше не чешутся и нос вроде как возвращается в обычное состояние.
– Альметов, – осторожно спросил физик, – у тебя там что, кот Шрёдингера, что ли?
– Угу. – Игорек уже порядком устал от общения, поэтому раскачивался с пяток на носки и тосковал. Процедуру выдвижения собственной кандидатуры на конкурс, в отличие от прибора, он не продумал. – Ну что, принимаете?
– Да, конечно, но погоди, а где кот-то? – договаривал Роман Анатольевич уже в спину Игорька, выходящего из класса с коробкой под мышкой. – И как это работает?
Игорь вздохнул, остановился на пороге и сказал вторую самую длинную с начала года речь:
– Выбросило в безопасную ветку. Верну в коридоре и расскажу на конкурсе. – Он поискал слова. – Это сюрприз. – Игорек посопел и вышел, осторожно прикрыв дверь свободной рукой.
Роман Анатольевич посмотрел в окно. Там, на облетевшей рябине, покачивающей изобильными оранжевыми гроздьями и оттого напоминающей директрису Викторию Викторовну, сидела сорока и, как показалось физику, смотрела сочувственно.
– По крайней мере не вечномокрый порох, как в прошлый раз, – пробормотал физик. Сорока кивнула и улетела.
