Срываюсь на бег, что на мокром песке максимально неудобно. Подбегаю и крепко обнимаю мальчишку. Бросаю босоножки на песок, обеими руками прижимаю к себе худощавое тело, лицом утыкаюсь в светлую макушку. От Вани пахнет солью, жареными овощами и виноградом. И сейчас это сочетание мне нравится больше всего. Мальчишка стоит неподвижно. И все же робко и несмело обнимает меня в ответ. Он не плачет, лишь расслабляется всем телом, будто впервые за долго время чувствует рядом с собой кого-то взрослого. Того, кому он небезразличен.
Да, я далеко не взрослая. Мне лишь девятнадцать. Я натворила столько ошибок, что жизни не хватит, чтобы все исправить. Но я пытаюсь. И пусть я неидеальная, но я хочу стать для этого мальчишки той, на кого он может положиться. Той, кому сможет доверять. Я хочу, чтобы он мне доверял. Мой Ваня-ежик.
– Твой папа тебя любит, Иван Филиппович, – шепчу, поглаживая спину мальчишки.
Его бьет мелкая дрожь, хотя ветер горячий. Это не от холода, это от того, как ему больно и обидно. Я не буду его осуждать. Не буду смеяться над слезами, если те будут. Я промолчу. Лишь буду обнимать этого мальчишку и показывать ему, что у него есть я.
– Просто иногда люди не знают, как сказать или показать любимому человеку свои чувства. Он пытается дать тебе это подарками. Признаю, странный выбор, но он умеет только так. Но он переучится, я тебе обещаю. Как и обещаю, что никому не расскажу то, что ты мне сказал. – Я говорю тихо, чтобы даже ветер не услышал нас на этом пляже.
Мы стоим так долго. Словно окаменелая статуя на заднем дворе домика, который мы снимаем. Я отпускаю мальчишку сразу, как он начинает отстраняться. Его лицо красное, а глаза на мокром месте. Он тих и говорить не хочет. Робко целую его в щеку и снова шепчу, что все будет у него хорошо. А он лишь кивает. Так мы и возвращаемся домой. На этот раз идем рядом. Я подбираю босоножки, Салем следует по нашим следам, и удовольствия от прогулки он явно не получает.
Лишь ночью, перед тем как пойти спать, Ваня подходит ко мне и обнимает. Мы сидим в кухне. Филипп моет кружки после небольшого чаепития, убирает варенье в холодильник.
– Ты можешь называть меня Ваней, – шепчет мальчишка и уходит, забрав и Салема. Улыбаюсь ему вслед и поворачиваюсь к Филиппу. Тот обнимает меня и целует. Факт, что я подружилась с его сыном, его невероятно радует. А меня-то как радует! Во мне сейчас так много энергии, что нужно ее срочно куда-то истратить, иначе я точно не усну.
Родители так рады нашему появлению, что не отходят от нас ни на шаг с того самого момента, как мы приехали. Мама постоянно пытается вытащить из меня ответы на десятки ее вопросов, я удачно их игнорирую. Разговаривать о том, что происходит между мной и Сашей, не хочется даже с ней. Точнее, в особенности с ней. Она мама! И, как бы сильно я ее ни любила, никогда не признаюсь, что мне изменил муж, а я его собираюсь простить и жить так, как и раньше. Это наше с ним дело, и впускать в него третьих лиц совершенно не хочется.
Вечером второго дня, когда ужин уже съеден, мы сидим в гостиной и смотрим какой-то фильм. Мама суетится в кухне, от моей помощи она отказалась. Папа возится со старым утюгом, который ремонту вряд ли подлежит, но отцу нужно себя чем-то занять. А мы с Сашей сидим на диване, и при всем этом я чувствую себя максимально неловко. Будто мне шестнадцать, и я привела домой своего первого парня. Что смешно, ведь Саша был моим первым парнем во всех проявлениях. Ну, кроме поцелуя. Тут его опередил один идиот, но о нем я предпочитаю не вспоминать.
– Деда, а ты что делаешь?
Марк убирает игрушки, с которыми копошился последние пятнадцать минут, в сторону, и идет к моему отцу. Становится рядом с табуреткой и внимательно следит за каждым действием дедушки. На табуретке лежит разобранный утюг. Марк берет какую-то деталь и внимательно рассматривает.
– Да вот пытаюсь починить его.
– Ты сломал? – Марк берет в руки еще пару деталей и каждую из них разглядывает с таким видом, будто знает, что и как нужно собрать.
– Сломала твоя бабушка, когда оставила утюг на полке под своими горшками и начала цветы поливать. Вот и залила его! – ворчит мой папа и качает головой.
– Ты на нее сердишься?
– Конечно, сержусь!
– Дерьмово, – тихо бормочет Марк, и я, наклонившись в этот момент за пультом, так и замираю с вытянутой рукой. Саша смотрит на Марка, мой папа смотрит на Марка, а сам ребенок так увлечен деталями сломанного утюга, что ничего и не замечает. Отец лишь хмыкает с улыбкой и возвращается к сборке. Мы с Сашей не заостряем внимания на этом слове, но я мысленно даю Максу один подзатыльник за другим. Вот не может он держать свой рот на замке!
– Да, лучше и не скажешь, – тихо бубнит отец.
