Медведь взревел, встал на задние лапы и закачался из стороны в сторону, пытаясь сбросить Куйгорожа, но тот обвил хвостом туловище зверя и крепко обхватил руками короткую шею. Чем яростнее брыкался медведь, тем теснее становились змеиные объятия. Словно питон, Куйгорож сжимал кольца хвоста и усиливал хватку гибких рук, сдавливая внутренности и глотку медведя. Наконец медведь стал задыхаться, из пасти пошла пена. Он пошатнулся, закатил глаза и завалился на бок, чуть не подмяв под себя Куйгорожа. Только тогда совозмей разжал тугие тиски. Отскочил, поднял пыльный каравай и сунул его под нос Сыре Овто.
— Варай — моя! — прошипел ему прямо в ухо Куйгорож, победоносно хлопнул ладонью по шкуре зверя, к которому уже постепенно возвращалось сознание, и упругой походкой пошел обратно.
Варя ждала Куйгорожа на краю выжженной деревни, откуда песчаная дорога петляла по заросшему пастбищу и растворялась у самой грани леса — сизого, дымчатого. Не вернется Куйгорож — кто соберет ей пригоршню утренней росы с бархатных лепестков и молодых пряных листьев? Кто, сидя в ногах, будет перебирать горох с гречкой, напевая что-то древнее и щемящее? Кто повернется на ее голос — гордо и послушно, так, что ни одна мышца во всем теле не дрогнет, кто посмотрит из-под бровей-перьев парчовыми глазами?
Хоть и прислушивалась она к ночному шепоту, перекликам птиц и ветру, хоть и вглядывалась в предрассветную рябь, не заметила, как появился Куйгорож. Моргнула, подняла ресницы — и его фигура выросла напротив. Змеиная чешуя на хвосте переливалась холодным светом, мелкими бисеринками пота была покрыта грудь, легонько покачивались почти черные в темноте, совсем уже редкие перья в коротких волосах.
Варя лишь подумала, лишь мыслью потянулась к нему, как Куйгорож уже раскрыл руки, обнял жарким кольцом, прижался горячей щекой к ее лбу и замер. Так и стояли, осторожно и робко, слушая друг друга — не спугнуть бы, не признаться, не взглянуть, не выдать себя, не оторваться.
Их силуэты появились на дороге только под утро. Куйгорож, чью жизнь Сергей вместе с остальными отвоевывал у Тоначи несколько часов назад, вел Варю за руку. Так просто, так легко он держал ее ладонь, что защипало в глазах. Нет, не давала Сергею надежды Варя, но надежда пробивалась сама по себе, сорняком. Не она смотрела на него в обличье Варды — но ее глаза. Не она шептала ему нежности — но ее голос. Хоть не испил он Вариного тела, только пригубил во власти похотливой Варды, все равно руки помнили ее кожу и волосы. А потому не было сил наблюдать, как Варя и Куйгорож, идиоты, как все влюбленные, противятся тому, что очевидно каждому. Как ищут один другого глазами, тянутся взглядами, как кружат вокруг да около. Как идут теперь рука об руку к дому, возвещая этим простым жестом всем и каждому: они наконец поняли то, что должны были.
Варда наказала Сергея дважды, сама того не ведая: и когда превратила в свинью, и когда соблазнила Вариным телом. Второе наказание осталось с ним, точно ноющий шрам на месте глубокой раны.
Что ему теперь было делать? Балагурить и отшучиваться, как он давно привык. Скрывать за цветастым балаганом серое закулисье. Что мог он? Побороть волка? Раздавить алганжея? Догнать медведя? Лошадь запрячь? Толком поговорить с Варей — и то не умел. Высказать бы ей все на эрзянском, который пел внутри и слетал с губ так легко и приятно. Русский — тоже родной и все равно чужой — ворочался во рту крахмалистой картошкой. Начнешь говорить — и сам плюнешь.
Сергей сошел с крыльца и, пока Варя с Куйгорожем его не увидели, хотел было уйти на задний двор, но его кто-то окликнул:
— Пара шобдава![76]
Он так пристально следил за Варей и совозмеем, что не заметил, как во двор зашла знахарка. В руках она держала какой-то куль и бидон.
— Паро валске[77], содыця!
— Вот кургоня[78] вам напекла на завтрак.
— Сюкпря, Люкшава. Сюрприз так сюрприз! — Сергей сглотнул слюну. — Когда успела?
— Да я не ложилась. Сна ни в одном глазу после вчерашнего. Вот тесто и затеяла.
— Банява-то как?
— Чуть не спеклась вместе с ней! — засмеялась Люкшава. — Зато ожила матушка, защебетала под конец.
— Хорошая она.
— Хорошая-хорошая, — согласно закивала знахарка. — Как Варя-то с Куйгорожем? Спят, поди, еще?
— Вон, идут только. Всю ночь гуляли. — Сергей мрачно кивнул в сторону дороги. — Ну, я в дом тогда. Пойдем завтракать с нами, Люкшава!
— Погоди, я с новостями. Скажу и пойду обратно, мне уж обед надо готовить… Отец твой гонца присылал к нам. Просит лошадь вернуть и тебе вместе с ней возвращаться.
— Пферду отправлю сегодня, а сам задержусь. — Сергей обернулся и, точно обжегшись, отвел глаза. Шагнул на крыльцо.
— Сергей! Бидон возьми. Там травяной чай. — Люкшава подошла ближе и заглянула ему в лицо. — От всякой боли сбор. И от сердечной тоже.
Сергей поднялся еще на одну ступеньку.
— Занесешь гостинцы — и возвращайся. На дороге тебя жду. Проводишь? Поговорим.
Он кивнул.
