— Не плачь, котенок, Куйгорож нас защитит, — баюкала Варя Танечку. — Он вернулся вовремя, он спасет сейчас всех, он самый сильный.
— Не самый, — раздалось глухое рычание сзади.
Варя обернулась. Ее обдало смрадом из пасти оборотня, и лишь потом она встретилась с ним глазами. Танечка завизжала.
— Уйдешь с нами — оставим девчонку в живых. — Второй оборотень загородил им дорогу. — Считаю до трех.
— Три, — сказала Варя. — Я иду с вами. Только не трогайте ее.
— Тогда забирайся мне на спину, дрянная девка! — Первый оборотень подошел ближе. — Живей!
— Все будет хорошо, сиди тут, жди Куйгорожа! — Варя оторвала от себя дрожащую Танечку.
— Я посторожу ее, не беспокойся, — хрипло засмеялся второй оборотень. — Пообщаюсь с совозмеем заодно про старые грешки.
Варя перекинула ногу через спину волка, зажмурилась от вони, исходящей от жесткой шерсти, с омерзением обхватила шею, и верьгиз гигантскими прыжками понес ее в сторону леса.
На берегу ручья, к которому Люкшава привела Сергея, росло несколько молодых деревьев и густой кустарник. Оба с наслаждением зашли в долгожданную тень. Ручей был мелким, но с узким руслом и высокими берегами. В половодье он наверняка превращался в настоящую стремнину. Сергей снял короб, сбежал по крутому спуску, зачерпнул пригоршню воды и, довольно кряхтя, умылся. Люкшава отвесила на берегу несколько поклонов, тихо что-то сказала и подала Сергею полупустые бутылки:
— Набери-ка сначала свеженькой водички на обратный путь, да приступим. Нечего тянуть.
Когда Сергей передал ей обратно полные бутылки, Люкшава вручила ему братину:
— Зачерпни с поклоном воды, сам отпей и мне дай.
Искусно украшенная резьбой чаша с птичьей головкой и хвостом вместо ручек тяжело легла ему в раскрытые ладони. В животе сразу похолодело.
Он поклонился ручью с совершенно пустой головой. Даже молитва никакая на ум не пришла. Ни древняя, ни которая от сердца идет. Только в висках пульсировала кровь, будто от долгого бега. Сергей наполнил чашу на четверть, выпрямил спину и сделал большой глоток.
— А теперь мне! — попросила Люкшава.
Сергей осторожно подал братину и поднялся к Люкшаве.
Та склонила голову, пошептала, тоже отпила и протянула братину обратно. Достала из короба бутылку с пуре, налила немного в чашу.
— Пей. Потом я.
Сергей поморщился. Люкшава опустошила чашу, затем снова передала ему, вынула укутанный в полотенце штатол, бережно развернула и установила по центру влажной от воды и пуре братины. Потом достала кожаный кошелек с кремнем, кресалом, кусочком трута и свернутой стружкой. Ловко высекла на трут искру и, когда тот занялся, раздула огонь, подожгла им стружку и перенесла пламя на свечу. Руки Люкшавы двигались быстро и плавно, несмотря на точность движений; ничуть не боялись огня, словно он не мог ее обжечь.
— Обратимся к твоим предкам. Я буду петь на эрзянском, а ты повторяй.
Сергей сглотнул и кивнул. Люкшава помолчала, набрала воздуха в легкие и завела:
Сергей повторял за ней, стыдясь, каким блеклым и слабым казался его голос по сравнению с Люкшавиным, хотя она пела не на родном ей языке. Да и сам себя он почувствовал таким же — бледной копией того, кем мог бы стать. Когда песня закончилась, знахарка задула свечу.
— А теперь иди на мост, эрзянин! Подними братину над головой и перейди на другую сторону. Загорится снова штатол — значит, такова воля богов, что быть тебе новым тюштяном.
Сергей ступил на узкий мостик, вытянул над собой чашу со свечой и прошел несколько шагов. Тяжесть братины утроилась. Мелко задрожали руки, плечи заломило в суставах. Он сделал еще два шага и застонал от боли, сцепил зубы. Едкий пот потек в глаза. Вернуться? Сдаться? Разве у того, кого посещают подобные мысли, зажжется свеча? А если нет — зачем мучиться?
Еще шаг — и мост затрещал под ногами, казавшимися ему теперь пудовыми, чужими. Вдали зашумел лес, горячим воздухом дохнуло на его вспотевший лоб. Неужто ветер и вправду несет пламя? Неужто зажжется штатол? Сергей с трудом оторвал и переставил ногу. Жаркий вихрь взвился вокруг него — вот-вот опалит ресницы. Сергей пошатнулся. Дойти бы, не ударить в грязь лицом — а там будь что будет. Ему мерещилось, что не только Люкшава смотрит на него выжидающим, терпеливым взглядом, но и тысячи других пристальных глаз. Дойдешь или бросишь? Вытерпишь или сдашься?
