Высоко на пригорке в густой дубраве сидел старый Тюштя и глядел, прищурив уже не зоркие глаза. На жизнь свою глядел. Вот она — вся как на ладони. Где соврал, где правду в лицо сказал, где отнял, а где дал, кого любил, кого погубил — плывут мимо него журавлиным клином мысли, кричат тоскливо, зовут, зовут… Кончился Век Тюшти, пришла пора уходить.
Погладил старый князь тораму, приласкал, поцеловал… Паксине, милая Паксине ждет его там, куда он скоро отправится. Так чего же медлить? Поднатужился, приподнял берестяную трубу, худые плечи и впалую грудь расправил, набрал воздуха — трижды пропела торама. Поспешил на княжеский зов народ эрзянский и мокшанский, под его началом, его руками, трудами да слезами ставший единым.
Собрались, стоят, переглядываются. Непохоже, чтоб враг нападал, непохоже, чтоб беда какая пришла на их земли. Отчего же позвал Инязор добрый, Оцязор мудрый?[66]
— Не дивись, народ мой любимый, не выжил еще из ума ваш Тюштя. Позвал вас проститься, напоследок на вас полюбоваться. Чувствую, что настал мой срок.
Запричитали женщины, заплакали дети, потупили взоры мужчины, затряслись плечи стариков.
— Долгую земную жизнь я прошел, впереди — другая, среди наших мудрых предков.
Зашептался народ, закачался — точно лес зашумел от ветра:
— Сколько урожаев мы с полей вместе собрали, сколько свадеб счастливых сыграли, сколько сильных сыновей и дочерей народили, сколько спокойных дней провели, пока ты, Тюштя, нами правил, — не счесть. Нам казалось, что всегда так будет, никогда ты нас не покинешь, Инязор наш добрый, Оцязор ласковый. Не снести нам тот миг, когда ты закроешь глаза. Нет ли тебе способа остаться, продлить твой золотой век?
Улыбнулся Тюштя, хоть и тоска охватила его сердце.
— Нет еще ни единого человека, кому бы удалось шагнуть дальше своего земного пути. Только под ветвями Мирового дерева такое, говорят, возможно. Если примет оно меня, может, и поживу еще.
— Тюштя, — был ему ответ, — так найди то дерево, упроси богов поднять тебя под его крону! Будешь с ветвей на нас смотреть, а мы — верить, что ты все еще жив и можешь к нам вернуться.
Крепко задумался Тюштя: не гордыня ли это — у богов лишнего времени просить? Только так печальны были глаза, обращенные на него, что не выдержало княжеское сердце.
— Будь по-вашему, эрзянский да мокшанский народ! Если достоин я того, о чем вы просите, откроется мне путь к Мировому дереву и найду я в его ветвях пристанище. Вам же оставляю свою тораму. Наступят тяжелые времена — протрубите в нее, и я услышу, а услышав — помогу… Только совладать с нею не каждый сможет, а кто и сможет, то только тогда, когда нужда придет.
Низко поклонился народ старому Тюште, а когда поднялся — белела расправленным птичьим крылом одна лишь берестяная торама…
