угнетала, а вызывала какой-то маниакальный интерес. Утром я бежал в ванную, чтобы просто узнать, какого цвета его зубная щетка, каким шампунем он пользуется и какой бритвой бреется. Понравилось всё, кроме щетки болезненно желтого цвета. Не переношу идиотские цвета там, где они на самом деле выглядят по-идиотски.
- Мне родители звонили, - сказал я, отхлебнув горячего кофе, - просят
приехать.
- Зачем? - спросил он ровным голосом.
- Обещали бабке, что привезут нас с сестрой. Она, вроде как, соскучилась по внукам.
- Ты сейчас уходишь?
- Просили побыстрее.
Я знал, что могу остаться у него еще на пару часов, но что-то в моей дырявой голове окончательно перемкнуло, и я решил этого не делать. Не знаю, почему. Мне показалось, что, задержись я еще хоть на десять минут, разрушится стройная фигура наших отношений. Или как там это называется? Секс, конечно, - это еще полдела, но что-то говорило мне (нет, просто орало!): только сексом всё не закончится. И эти мысли пьянили меня посильнее целой бутылки виски, выпитой в одиночку на голодный желудок.
За его чертовой красотой и пуленепробиваемым лбом я не мог прочитать ни одной эмоции, словно он выключил какой-то волшебный тумблер, регулирующий их проявление. Его губы были плотно сжаты (но я помнил, как он приоткрывал их, тяжело дыша и сжимая простынь); глаза смотрели пристально и холодно (от влажной поволоки этой ночи не осталось и следа).
Перед тем, как проводить меня, он надел футболку, лишив меня последней радости жизни. Нет, он, конечно, возбуждал и в одежде. Но знать, что под ней скрывается, и не видеть этого, было настоящей пыткой. Я знал, что могу снять с него всё прямо сейчас и трахнуть прямо в прихожей, но вместо этого сидел и послушно завязывал шнурки на ботинках. Он стоял, прислонившись к стене, и молчал. Эта тишина делала меня неловким.
- Ну ладно, - промямлил я, стараясь не смотреть на него, - пока. - На
последнем слове я всё-таки поднял глаза.
- Пока. - Он протянул мне руку, и я уставился на неё, словно в ней билось
его вырванное из груди сердце.
- Пока. - Сильное рукопожатие и тепло его ладони снова вернули меня к
жизни. Уже перешагивая порог, я повернулся и протараторил:
- Я тебе позвоню, ладно? Или ты мне...
- Ага, - ответил он так же спокойно.
- Ага, - повторил я и через несколько секунд, нажимая кнопку лифта, услышал, как за моей спиной закрывается дверь.
Около минуты я стоял, словно изваяние с острова Пасхи, уставившись в стену пустыми глазами. Потом нестерпимо захотелось на свежий воздух.
Лифт гудел где-то далеко внизу. Я плюнул на него и пошел к лестнице. Последние этажи я преодолел бегом, будто за мной гнался маньяк с бензопилой.
Вырвавшись на улицу в сопровождении пиликающего домофона, я отдышался и принялся рассматривать двор, который видел впервые в жизни. Прикинув, где может быть выход к остановке троллейбуса я, ежась от холода, застегнул пуховик, поправил шапку и во второй раз посмотрел на его дом. Потом сунул руки в карманы и зашагал прочь.
8.
Еще никогда ночевка у бабушки не была таким мучением.
Она встретила нас пирогами, яблочным компотом, вареной картошкой и тушеной курицей. В общем, тем знаменитым деревенским изобилием, от которого неизбежно толстеют даже самые заядлые дието-маньяки, к коим, например, можно было отнести мою сестру. Сам я тоже старался не наедаться, как медведь перед спячкой, но в гостях у любимой бабули это почти всегда заканчивалось капитуляцией желудка и торжеством обжорства.
Бабушка, как всегда, нежно поцеловала каждого в щёку и подарила по пятьсот рублей. Светка была рада. Еще бы! С её-то стипендией! Я уже давно зарабатывал столько, что даже пятьсот долларов не казались большими деньгами.
Наша бабушка была из тех людей, которых любишь просто за то, что они есть. Она была собирательным образом всех добрых и мудрых бабушек Земли. Таких обычно снимают в милых рождественских сказках или роликах, рекламирующих чудо-творожки. В свои 79 лет она умудрялась оставаться веселой и удивительно юной в душе. Иногда мне даже казалось, что она гораздо свободней в суждениях, чем наши демократичные родители.
Звали ее Валентиной Михайловной, но для нас она была баба Валя. Или просто "ба". Её лицо покрывали частые морщины, седые волосы, всегда забранные наверх, цепко держал металлический ободок, блестевший даже в тусклом свете работающего телевизора, у которого бабуля несла вахту, просматривая все возможные сериалы. И только слегка усталые зеленоватые глаза с вкраплениями серого оставались вечно молодыми. Как любая бабушка, она обладала сверхъестественными способностями. Например, могла так посмотреть на тебя, что щёки тут же покрывал румянец - то ли от стыда, то ли от глупого детского восторга, будто это была вовсе не пожилая женщина, а сказочная фея, спрятавшаяся в её обличье и на секунду приоткрывшая тебе свою тайну.
