Впрочем, при всей своей уникальности, бабуля была единственным членом нашей семьи, не знающим обо мне главного. Я никогда не думал о том, чтобы рассказать ей о своей сексуальной ориентации, просто потому, что с трудом представлял себе эту картину. Сами посудите. Сижу я перед ней. Глаза бегают, как у немецкого шпиона в окружении русских партизан. А она смотрит на меня ласково и ждет, что же такого важного ей хочет сообщить любимый внучек.
- Бабуль, я гей, - сообщаю я, преисполненный гордости и священного трепета.
- Кто-кто? - совершенно искренне переспрашивает бабуля.
- Гей.
- А что это?..
В общем, дурдом на выезде.
Родители и сестра, похоже, поддерживали меня в этом добровольном обете молчания. Наверное, берегли бабушкину психику. А может, мою. Да и что бы ей дало это знание? В общем, нашими совместными стараниями "ба" оставалась в блаженном неведении, что каждый раз доставляло мне немало проблем, ведь при встрече она, заботливо улыбаясь, спрашивала, не женился ли я, нет ли у меня девушки, и когда я, наконец, обрадую ее правнуками? Представляете, каково это - каждый раз придумывать вразумительные ответы на эти невинные в общем-то вопросы?!
Поздно вечером, когда сестра и мать уже спали, отец, соблюдая давнюю традицию, курил на кухне, а я смотрел телевизор, бабушка, как настоящая фея, неслышно подошла ко мне и присела рядом. Она всегда старалась лечь последней, словно была смотрителем в гостинице и проверяла, все ли устроены.
- Сереж, ты какой-то задумчивый... - сказала она, погладив меня
по голове. - У тебя все нормально?
- Ага, ба, - ответил я и для вида еще внимательнее уставился в телевизор в надежде на то, что бабуля поймет, что внук сильно занят просмотром "Ангелов Чарли" и пойдет спать.
- А мне так не кажется... - Провозгласила она с ангельским лицом, не замечая моих усилий. - Вижу, что думаешь о чем-то. Вон как лоб морщишь. - Тут она ткнула в мою голову сухим пальцем. - Неужто влюбился в кого?
Тудыть ее растудыть!!! Что ж это делается-то на белом свете?! У меня что, табличка на лоб прибита со светоотражающими буквами?!
- Почему влюбился-то? - задал я резонный вопрос.
Бабушка будто ожидала такого поворота событий. Она придвинулась поближе и, приняв самый праведный вид, начала свою дедуктивную речь:
- Ну а что же еще? Со здоровьем у тебя все в порядке. Зарабатываешь хорошо. Остается любовь...
И как только её терпел дед?! Он умер три года назад, оставив огромный деревенский дом на её хрупких плечах. Они любили друг друга как-то по-особенному. В их невинных отношениях всегда был заметен налет советской романтики. Секса в СССР, как известно, не было, поэтому иногда я даже задавался вопросом: не удочерили ли мою маму?
- Ба, дай кино досмотрю, а? - Я не знал, как ответить на её прямой
вопрос...
И в то же время искал на него ответ.
- Ну-ну, не ерепенься так. - Она засобиралась вставать. - Только ж видно, что влюбился по уши. А злишься, потому что не знаешь, как быть. Какой же ты ребенок! Я в твои годы уже давно бы все решила. - Она наклонилась, поцеловала меня в лоб и ушла, пожелав спокойной ночи.
Я позабыл про "Ангелов Чарли" и вообще про все вокруг. Таких откровений от родной бабули мне выслушивать еще не приходилось!
Уже засыпая, я будто согласился сам с собой.
Она точно была необычной женщиной. Феей, знающей о жизни если и не все, то очень многое. А еще о любви.
Дед, наверное, очень ее любил...
Прокручивая в голове эти детские мысли, я незаметно уснул.
Мне снился он. Хмурый и сосредоточенный. Он застегивал на мне пуховик, будто собирал в дорогу сына-первоклашку. Потом провел большим пальцем по моим губам... И растворился в пустоте, как всегда вставшей на охрану моего сна.
3 января, вторник
Утром от романтичной обертки моих снов не осталось и следа. Им на смену пришла жуткая эрекция. Минут пятнадцать я крутился в одеяле, как угорь, почуявший неладное. Потом, сунув ноги в валенки и накинув старый дедов бушлат, выбежал на улицу. В несколько прыжков преодолел заваленный снегом двор и ворвался в промерзший до гвоздей туалет. Онанируя, я трясся от возбуждения и двадцатиградусного мороза, ругаясь сквозь зубы и проклиная свои чокнутые сны и того, кто стал их причиной.
За соседним домом медленно всходило солнце. Тяжелое серое небо подсвечивалось снизу этой гигантской живой люминесцентной лампой. Свет был слабым и как будто траурным, словно в розетке, питающей лампу, было не двести двадцать, а сто восемьдесят вольт. Размазанные по небу облака лениво ползли на юг, нависая над крышами деревенских домиков, всё еще спящих и тихих.
В теплой прихожей я постучал ногами друг о друга, сбивая налипший снег. Потом, ежась, пробрался в полутемную комнату. Скользнул под остывшее одеяло и неожиданно понял, как в страдальческой гримасе морщится мое лицо. В этот момент я, кажется, ощутил весь ужас одиночества. От простыни, теперь напоминавшей погребальный саван, веяло могильным холодом.
