Он повернулся к бумагам на столе – фотография кресла, салфетка, маршруты, имена. Вениамин казался слишком спокойным, Павел – излишне испуганным, Милена – чрезмерно усталой. Каждый держался ровно, без явных ошибок или неестественных реакций. Никто не сорвался и не солгал – и это было странно.
«Кто—то серьёзно готовился. Редкий препарат, незаметный метод, чистый звонок. Зачем такие усилия, если дело личное? Нет, это не личное. Это уничтожение информации».
Анненков вернулся за стол, сел и долго смотрел на часы, словно пытаясь вспомнить, сколько ещё времени до следующего шага.
«Если это сценарий, то главная роль не моя. Я только реагирую. Всё уже продумано заранее. Мне показывают ровно столько, сколько нужно. Остальное скрыто. Чем дольше я здесь, тем отчётливее ощущение, что играю в спектакле, сценарий которого мне не выдали».
Он провёл ладонью по лицу. Кожа была сухой, будто он постепенно иссыхал изнутри.
«Что знал Родион? Он до последнего работал заместителем в институте, знал всё – от финансов до внутренних лабораторий. Он не просто наблюдал. Он начал говорить или собирался это сделать. Его убили не за старость, а за точность. Убрали не человека, а источник информации. Механизм, который начал передавать данные. Кто—то не хотел, чтобы машина заговорила».
Анненков замер. Мысль вспыхнула и медленно осела, как пепел. Слишком резкая, чтобы её пропустить, слишком опасная, чтобы произнести вслух.
«Значит, это не просто убийство. Это система подавления. Кто—то глушит сигнал, а я лишь антенна, которая ещё не треснула».
Он закрыл глаза. В кабинете наступила тишина.
В тот вечер кабинет Анненкова казался особенно тихим и настороженным. Не той расслабленной тишиной, что наступает после тяжёлого дня, а тревожным безмолвием, когда каждое движение воспринимается помехой. Лампа под зелёным абажуром, стоявшая на массивном столе, освещала лишь узкий круг пространства, словно специально вычерченный взглядом хозяина. За пределами этого светлого пятна бумаги и папки постепенно тонули во мраке, утрачивая чёткость и значение.
Следователь сидел, слегка откинувшись на спинку кресла, но руки его лежали аккуратно сложенные на столе. Глаза были полузакрыты, и не от усталости – он вслушивался в себя, пытаясь уловить отголоски мыслей, которые предпочитают тень и тишину. Перед ним лежали документы, давно потерявшие актуальность, и листы с формулировками, утратившими смысл ещё до того, как высохли чернила. Но Анненков не спешил убирать их или заменять чем—то иным: бумаги успокаивали его, создавая иллюзию порядка в хаосе последних дней. Хотя было ясно, что реальный порядок давно утрачен, а оставалось лишь сохранить лицо.
Сиротин вернулся неожиданно – без предупреждения, без звонка. Обычно аккуратный и обязательный, он нарушил сегодня свои же правила, войдя стремительно и тихо, будто спешил опередить собственные сомнения. В его движениях чувствовалась лихорадочная сдержанность, хорошо заметная опытному наблюдателю. Он осторожно снял шляпу, почти церемонно повесил её на вешалку, избавился от пальто и только потом шагнул к столу, словно не мог подобрать слов для важного сообщения.
Анненков поднял глаза, отметив напряжение помощника. Сиротин молчал; руки его суетливо достали из кармана конверт, и тот мягко лёг на стол, будто живой, едва заметно дрогнув в ожидании.
– Что это, Роман? – следователь не спешил нарушать тишину, снова ставшую плотной и почти осязаемой.
Сиротин чуть заметно сглотнул и не сразу ответил, словно боялся, что сказанное уже нельзя будет взять назад.
– Я нашёл её, Иван, – произнёс он сдержанно, словно старался удержать в голосе то, что могло выдать его тревогу. – Ту самую женщину, о которой ты говорил. Любовницу Рикошетникова. Её звали Марина Родославовна Куликова.
Анненков молча следил за ним, чувствуя, как усиливается сердцебиение. Имя звучало чужим, непривычным, но при этом казалось знакомым, будто он всегда знал его, просто временно забыл. Ощущение тревоги усилилось, словно он столкнулся с тайной, давно существовавшей рядом, но ускользавшей из виду.
– Что с ней? – тихо спросил он.
– Её больше нет, – Сиротин сделал короткую паузу, будто набираясь сил для следующих слов. – Она покончила с собой почти сразу после возвращения в Бряльск.
Анненков не сказал ничего, но его губы слегка дрогнули, а взгляд стал темнее, будто его окутала тяжёлая завеса.
– Вот могила, – Сиротин вынул из конверта несколько фотографий, разложив их перед начальником.
Анненков смотрел на чёрно—белые снимки. Серый камень с лаконичной надписью казался обычным – трава, ограда, простые буквы, вырезанные холодно и равнодушно. Но от фотографии исходило нечто тревожное, невидимое глазу, но отчётливо ощущаемое.
– А это? – спросил он почти машинально, не отводя взгляда от следующего снимка, который Сиротин положил рядом с первым.
На фотографии была женщина. Черты её лица Анненков узнал сразу, без малейших сомнений, словно смотрел в знакомое отражение. Дыхание на мгновение замерло, а пальцы невольно коснулись края снимка, будто он хотел убедиться в его реальности.