– Это невозможно, – прошептал он едва слышно, обращаясь больше к себе, чем к Сиротину.
– Но это она, – тот слегка повысил голос, будто стремился убедить Анненкова в очевидном. – Это Милена Робертовна. Или её двойник, если ты хочешь верить в совпадения. Я говорил с людьми, которые знали её в Бряльске; они подтвердили, что это именно Куликова.
Анненков медленно отвёл взгляд от фотографии и откинулся на спинку кресла. В голове смешалось всё – прежние подозрения, неясные образы, странные совпадения, уже не казавшиеся случайными. Реальность вокруг него дрожала и трескалась, открывая пустоту, в которую он мог сорваться в любой момент.
Фотографии лежали на столе неподвижно, словно немые свидетели, которых нельзя опровергнуть, – вещественные доказательства невозможного, того, что не должно было произойти, но всё же случилось.
Сиротин не решался нарушить вязкое и тяжёлое молчание, вновь заполнившее кабинет. Он чувствовал: его задача выполнена, хотя понимал, что принесённые сведения лишь усложнят дело, добавят новых вопросов вместо ожидаемых ответов.
Анненков долго молчал, вглядываясь в фотографии и стараясь соединить разрозненные сведения в единую картину. Ситуация напоминала паззл, куда вдруг нашлись недостающие части – ясности по—прежнему не было, но направление определилось, и происходящее уже нельзя было списать на случайность.
Ещё некоторое время он смотрел на снимки так, словно те могли вдруг заговорить – объяснить, оправдаться или опровергнуть. Не дождавшись ничего, Анненков аккуратно сложил фотографии обратно в конверт и только тогда поднял глаза.
– Едем, – произнёс он коротко.
Сиротин не стал уточнять куда – и так было очевидно, что они направляются в особняк, туда, откуда и началась вся эта цепочка событий.
Следующий час прошёл в напряжённой дороге, где фары встречных машин возникали и исчезали, оставляя мимолётные следы чужих жизней. Анненков сидел, уперевшись локтем в дверцу и вглядываясь в ночную трассу, будто пытаясь отыскать ответы на свои вопросы. Сиротин вёл машину уверенно и быстро, словно стремясь настигнуть нечто неуловимое, исчезавшее за каждым поворотом.
Особняк встретил их привычно – безмолвием, ровным светом над крыльцом, тихим скрипом калитки и лёгким сквозняком в прихожей. Но в знакомом окружении ощущалось что—то иное. Пустота внутри казалась не просто вечерней, а тревожной, наполненной запоздалым эхом шагов и воздухом, словно застывшим в ожидании.
На пороге их встретила Мария, одна из служанок, усталая, с синими кругами под глазами, в старом выстиранном переднике. Она смущённо потупила взгляд, будто чувствовала себя виноватой в произошедшем.
– Милена Робертовна… – замялась она. – Уехала. Вчера или позавчера… Мы не сразу поняли.
– Что значит «уехала»? – голос Анненкова прозвучал тихо, но жёстко.
– Она принесла заявление, попросила расчёт, сказала, что больше не вернётся. Причин не объяснила, только поблагодарила и ушла. Мы подумали, вы в курсе.
Сиротин, стоявший за спиной Анненкова, быстро взглянул на него. Тот застыл неподвижно, словно проверяя, сможет ли одно слово – «ушла» – изменить или исправить произошедшее.
– Куда? – спросил он наконец.
– Не сказала. Собрала вещи, немного: один чемодан и всё. Ни телефона, ни адреса не оставила.
Из коридора донёсся приглушённый кашель, и через мгновение из—за арки появился профессор. Его лицо выглядело спокойным, чуть бледным, но, как всегда, собранным. В руке он держал бокал с остатками вина, ворот сорочки был расстёгнут. Рикошетников не торопился, и в его походке чувствовалась та сдержанность, за которой, как знал Анненков, обычно скрывается раздражение.
– Я слышал, – остановился он в нескольких шагах, оглядывая гостей с выражением, с которым смотрят на внезапные изменения в расписании. – Вы по поводу Милены?
– По поводу того, что она исчезла, – ровно ответил Анненков.
– Исчезла – громко сказано, – профессор пожал плечами и отпил глоток вина. – Она ушла. Люди имеют на это право.
– Особенно если не хотят, чтобы их нашли, – тихо заметил Сиротин, не поднимая глаз.
На мгновение в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь мерным отсчётом часов в углу.
– У неё были причины? – спросил следователь.
Профессор медленно поставил бокал на мраморную тумбу.
– Полагаю, да. Но, как вам известно, Милена была человеком закрытым и не склонным делиться личным. Даже со мной.
Он замолчал, повернувшись к окну, но не подошёл к нему. Глаза его скользнули по ночной улице, где фонари выхватывали участки пустоты.
– Она преданно служила дому десять лет, – продолжил он ровно, почти без эмоций. – Но в какой—то момент всё меняется: люди устают, становятся другими или возвращаются к прежним себе.
Слова профессора звучали слишком гладко и выверенно, и Анненкову казалось, что тот знает значительно больше, чем говорит вслух.
– Вы говорите так, будто ждали этого, – тихо заметил Анненков.
Профессор не ответил, лишь едва заметно повёл плечами, будто стряхивая невидимую тяжесть, и снова взглянул на следователя:
– Она сама выбрала, Иван. Как и все мы в своё время.