Профессор ничего не ответил, задержав взгляд на пустом бокале так, словно в нём было нечто важнее этого разговора.
Отдел кадров Института сновидений занимал пристройку с узкими окнами, куда солнце заглядывало редко и нехотя, будто стесняясь пропитанного бухгалтерской безжизненностью воздуха. Здесь не говорили громко и не смеялись; единственными звуками были шелест бумаг, осторожные шаги и запах сухого пластика старых папок, из которых торчали квитанции и обрывки заявлений.
Сиротин пришёл без предупреждения. Женщина за столом, невысокая и одетая в блузу с потускневшими пуговицами, подняла на него спокойный, внимательный взгляд. Он представился, показал удостоверение и положил его на край стола, не демонстрируя, а подчёркивая своё право.
– Мне нужны сведения о сотруднице, – сказал он негромко. – Милена Робертовна, административный отдел. Последние десять лет.
Женщина кивнула спокойно, будто ничего необычного не произошло, и неторопливо повернулась к шкафу с серыми боксами, надписанными от руки. Её пальцы двигались уверенно и без колебаний, как у того, кто знает: нужный документ обязательно найдётся.
Прошло несколько минут, заполненных шорохом бумаг, глухим стуком папки о стол и шелестом анкетных листов. Сиротин стоял молча, не торопя её – он давно понял, что спешка лишь мешает делу.
– Вот, – сказала женщина, протягивая ему слегка пожелтевшую папку. – Личное дело. Полное имя, дата рождения, место регистрации при приёме.
Он не сел, открыл папку стоя и быстро пролистал: заявление, характеристики, пара благодарностей, медицинская карта. В самом начале была анкета, отпечатанная на машинке, с аккуратным, чётким почерком.
«Родилась: 17 мая 1974 года. Место рождения: Архангельская область, г. Архангельск».
Сиротин удивлённо приподнял брови. Лист не дрожал в руках, но взгляд снова и снова цеплялся за строку, как за давно искомое подтверждение. Простота и прямота этих слов казалась невозможной среди нагромождений лжи и случайных совпадений.
– Вы уверены, что это её анкета? – спросил он, заранее зная ответ.
– Конечно, – женщина уверенно кивнула. – Она лично приносила документы. Я запомнила её: мало кто заполняет так аккуратно и без ошибок.
Сиротин поблагодарил, сфотографировал анкету и вернул папку на место. У двери задержался на мгновение, будто убеждаясь, что произошедшее действительно зафиксировано в памяти.
В коридоре института было прохладно. Выцветшие стены резонировали каждый шаг. Сиротин медленно шёл, сжимая в руках телефон и мысленно повторяя слова, которые должен был сказать.
Анненков ответил на третий гудок.
– Она из Архангельска, – коротко сообщил Роман. – По всем документам: анкета, приказ о приёме, даже медицинская карта. Всё сходится.
– Слишком гладко? – уточнил Анненков после паузы.
– Чересчур, – подтвердил Сиротин. – Кто—то очень хотел, чтобы всё выглядело безупречно. До последней запятой.
– Езжай туда, – уже без колебаний приказал следователь. – Сегодня же. Чем раньше, тем лучше. Там точно есть зацепка. Мы слишком долго смотрели не в ту сторону.
Сиротин не возражал. Он уже мысленно видел вокзал, утреннюю дрожь поезда, тёмные окна купе и бесконечную вереницу мыслей, сопровождающую дорогу. Архангельск больше не был просто точкой на карте.
Поздним вечером Анненков остался один. Привычная для этих стен тишина ощущалась иначе – не пустой, а плотной, сжимающей пространство. В кабинете пахло чаем, бумагой и ещё чем—то почти неуловимым, назойливо знакомым. Настольная лампа светила ровно, но тусклее обычного, будто напряжение последних дней проникло даже в её свечение.
Следователь не спешил к телефону или компьютеру. Он сидел, глядя на пустую строку рапорта, будто именно здесь, в промежутках между букв, скрывалась истина. Мысль была рядом, почти ощутима, но всё время ускользала.
Когда она появилась, Анненков не сразу это осознал. Пространство не изменилось, воздух не дрогнул, дверь не открылась. Просто в комнате что—то стало другим – словно постороннее проникло не снаружи, а изнутри, и теперь стояло слишком близко, чтобы его игнорировать.
Он поднял голову и увидел её – Софью, стоявшую у окна. Она выглядела абсолютно реальной, лишённой мистики и призрачности. Свет падал на неё естественно, высвечивая тонкие прожилки кожи, бледный лоб и едва заметно дрожащие пальцы, будто она долго не решалась пошевелиться. Ни свечения, ни иллюзий – только живой человек, плоть, память и необъяснимое присутствие.
Глаза были иными. Без страха, без мольбы и прежней открытости. Только пугающая ясность, не требующая ничего, кроме внимания.
– Иван Сергеевич, – произнесла она глухо, будто голос исходил из глубины её тела, минуя воздух. – Прекратите.
Он не сразу понял смысл её слов. Рука дрогнула, но осталась лежать на столе. Анненков попытался подняться, но тело не подчинилось – не от страха, а от странного оцепенения, словно он внезапно стал чужим самому себе.
– Вы заходите слишком далеко. Это опасно.