Анненков не стал возражать; пауза между ними сказала больше, чем любые слова.
Мария, всё ещё стоявшая у входа, наблюдала за разговором со смущённой настороженностью, словно от её молчания зависело нечто важное. Поймав взгляд Анненкова, она негромко добавила:
– Милена говорила, что устала. Что всё зашло слишком далеко и дальше – не её путь.
Эти слова прозвучали так, будто были произнесены кем—то другим раньше и предназначались кому—то ещё в будущем.
Анненков медленно кивнул. След ускользал именно тогда, когда стал главным.
Они остались вдвоём в вытянутом вдоль окна кабинете, за которым сгущалась вязкая, неподвижная ночь. За кронами сосен по холму тянулись мягкие отсветы фонарей – Рублёвка дышала ровно, словно спящий зверь, не подозревая, что в этом доме уже всё стало иначе. Профессор стоял, облокотившись о подоконник, изредка пригубливая бокал, в котором вино утратило вкус и стало лишь жидкостью привычки. Анненков сидел, не отводя от него взгляда.
– Вениамин Степанович, – начал он спокойно, без нажима, обозначая разговор, итог которого уже был предрешён. – Нас интересует одна женщина. Вы её знали. Или, по крайней мере, могли знать.
Профессор не отреагировал, лишь плечи его чуть напряглись, как если бы тело услышало то, что разум решил проигнорировать.
– Речь о Марине Родославовне Куликовой. Она приехала с вами из Бряльска, а потом исчезла.
Возникшая пауза была густой и тяжёлой – не промежуток между словами, а часть самих слов.
– Да, – наконец ответил Рикошетников, не поворачивая головы. – Марина… Я знал её. Это было давно.
– Насколько?
– Настолько, чтобы не забыть.
Он развернулся, поставил бокал на край стола и посмотрел прямо на Анненкова. В его взгляде не было тревоги – только усталость от повторения, словно он произносил эти фразы не впервые.
– Мы дружили с детства, жили рядом, учились вместе. Когда мне предложили место в Москве, она настояла ехать со мной, не захотела отпускать одного. Здесь устроилась в институт – сначала помогала, потом стала работать в лаборатории.
– И?
– И через какое—то время мы расстались. Спокойно, без скандала. Просто расстались. Такое случается.
Анненков не сказал ни слова, вынул из папки ту самую фотографию, которую недавно показал Сиротину, и аккуратно положил её на стол между ними.
– Вы утверждаете, что расстались и больше её не видели?
Профессор опустил взгляд на снимок. Лицо его оставалось гладким и почти неподвижным. В нём не было страха, лишь маска человека, привыкшего отвечать на неудобные вопросы. Он взял фотографию, поднёс её к свету и чуть поджал губы.
– Это Милена Робертовна? – спросил он, внимательно изучая фотографию.
– Это Марина Куликова, – твёрдо сказал Анненков. – Фото сделано за три месяца до её смерти. Или, если предпочитаете, до исчезновения.
Профессор положил снимок обратно на стол и слегка кивнул:
– Похожи. Очень похожи. Но это не доказательство. У меня были основания полагать, что Марина уехала в Бряльск, а потом умерла. Если вы считаете, что она и Милена – одно лицо, вам нужны не сходства, а факты.
– Мы их ищем. И пока ищем, смотрим в глаза тем, кто может их скрывать.
Рикошетников хмыкнул.
– Разве вы не знаете? Время стирает следы лучше любой кислоты.
Анненков слегка подался вперёд:
– Иногда бывает достаточно того, что кто—то не успел стереть всё до конца. Как правило, именно этот человек уверен, что следов не осталось.
Профессор не ответил. Он медленно прошёл к бару, налил вина и сделал глоток, устремив взгляд в стену. Следователь продолжал наблюдать за ним, не прерывая напора:
– Она работала в вашем институте и исчезла, не оставив адреса или каких—либо следов. Затем появляется новая фигура – с тем же лицом, тем же голосом и образом жизни, только под другим именем. И снова рядом с вами. Вас это не настораживает?
Рикошетников обернулся.
– Мы живём среди теней, Иван. Вы, как следователь, знаете, насколько легко смешиваются черты разных людей в памяти. Память – плохой свидетель.
– Но память не единственный свидетель, – Анненков указал на фотографию. – Если это не она, то кто?
Профессор медлил с ответом. Тишина стала гуще, воздух в кабинете будто потерял прозрачность, втягивая их в разговор, исход которого уже был ясен обоим.
– Не знаю, – наконец произнёс он. – Похожи? Да, поразительно и даже пугающе. Но Милена – другой человек, с другим прошлым и судьбой. Мне жаль, что она исчезла, но я не считаю себя обязанным отвечать за призраков.
Анненков прищурился.
– Иногда призраки – единственные, кто говорит правду. Просто их никто не хочет слышать.
Пауза повисла долго, как шаг над бездной.
– Если у вас есть обвинения, – ровно сказал профессор, – предъявите их прямо. Если нет – не тратьте моё время.
– Пока обвинений нет, – тихо ответил Анненков. – Пока я ищу человека, который слишком долго скрывал правду.
Он встал, убрал фотографию в папку и окинул взглядом кабинет, будто надеялся заметить что—то ещё. Но всё выглядело слишком правильно, аккуратно и неестественно.
– До скорого, Вениамин Степанович.