Каждое слово проникало внутрь сознания, точно игла, оставляя не боль, а холод. В её голосе не было ни угрозы, ни предупреждения – лишь неумолимое знание, обнажённое и непреклонное.
Он всматривался в её лицо, знакомое до боли: мягкие черты, высокий лоб, едва заметный изгиб губ. Выражение было отстранённым, сдержанным, но совершенно человеческим – не холодная маска, а живой взгляд женщины, знающей больше, чем говорит.
– Вы не должны знать больше, – добавила она спокойно, словно утверждая давно решённое и не подлежащее обсуждению.
Анненков хотел ответить, но язык оставался неподвижным. Она сделала шаг вперёд, и воздух едва ощутимо сдвинулся – лёгкий аромат лавандового крема коснулся комнаты и тут же исчез. Пространство вокруг неё едва заметно колыхалось, словно от летнего жара, хотя в кабинете было прохладно.
– Люди не выдерживают, – прозвучало в голове Ивана Сергеевича. – Им кажется, что они ищут правду. Но правда – это всегда боль. Вы уже слишком близко.
Он почувствовал, как пальцы наконец пришли в движение. С трудом, словно сквозь воск, он потянулся к ручке ящика, чтобы достать блокнот и записать хоть что—то, ухватиться за реальность.
Но в тот же миг, без малейшего звука, её не стало. Не исчезла и не растворилась – просто перестала быть частью этого пространства, словно реальность сама решила отказаться от неё.
Воздух снова стал обычным. Свет прежним. В кабинете не осталось никого, кроме него. Анненков медленно встал, огляделся. Ни запаха, ни следов – лишь стойкое ощущение, будто что—то прошло насквозь, оставив внутри невидимый и неизгладимый отпечаток.
Он подошёл к двери и открыл её, глядя в пустой коридор. Ни звука, ни движения. Только ровный свет, подчёркивающий пустоту.
На пульте наблюдения тоже ничего: камера у кабинета писала монотонный и безупречный файл с 22:12 по 22:19 – никаких движений.
Анненков вернулся к столу и долго сидел неподвижно, не прикасаясь ни к ручке, ни к клавиатуре, ни к остывшему чаю, лишь вглядываясь в угол окна.
Через час или больше он достал из ящика диктофон, включил его и негромко произнёс:
– Сегодня в моём кабинете появилась покойная Софья Волкова. Она заговорила, а затем исчезла, оставив после себя абсолютную пустоту. Камеры, как назло, не зафиксировали её присутствия.
Он выключил диктофон, положил его обратно и закрыл ящик.
И понял, что расследование окончательно переместилось туда, где улики не хранятся в папках, где всё зависит от памяти и вопросов, на которые нет ответов.
Минуты шли медленно, растворяясь в тусклом свете лампы. Анненков не испытывал ни паники, ни мистического трепета – лишь настойчивое ощущение, что в комнате что—то изменилось. Плотность воздуха была привычной, но в ней осталась память о недавнем присутствии, будто кто—то слегка сдвинул знакомую вещь на столе, и теперь взгляд невольно цеплялся за эту незначительную перемену.
Анненков медленно поднялся и вновь открыл записи камер наблюдения. Беспристрастные, бездушные чёрно—белые кадры равнодушно фиксировали пустоту – никаких признаков вторжения. Тайминг был безукоризненным: ровно с 22:12 до 22:19 ничего не происходило. На экране замер лишь силуэт Анненкова, склонённого над столом: будничная, даже скучная сцена.
Следователь обернулся, ещё раз осмотрев кабинет. Полки, стулья, подоконник – всё было на своих местах. Однако снова он ощутил лёгкий, едва уловимый запах лавандового крема. Возможно, это был всего лишь обман памяти или случайный аромат с чужой одежды, но его присутствие здесь тревожило, хотя и не объясняло ничего.
Анненков провёл пальцами по столешнице, пытаясь ощутить что—то ещё, кроме гладкой прохлады дерева. Но в воздухе, казалось, ещё витало слабое потрескивание – как будто после грозы остался незримый электрический заряд.
Он подошёл к окну и упёрся ладонями в холодный подоконник. За стеклом всё было обычно: светились окна напротив, вдалеке проехала машина. Будничный покой улицы резко контрастировал с напряжением, владевшим им.
Вернувшись к креслу, Анненков вновь взглянул на монитор: стоп—кадр с его собственной фигурой, без малейших следов постороннего присутствия. Он не мог объяснить это противоречие, но не собирался его отрицать. Слишком отчётливым было воспоминание, слишком реальным казался взгляд Софьи.
Но почему тогда камеры ничего не зафиксировали?
Он знал, что психика умеет создавать иллюзии и фантомы. Однако фантомы не говорят ясным голосом, не смотрят осознанно и не оставляют ощущения перемены внутри, будто в тебе что—то навсегда сместилось.
Анненков потёр виски, пытаясь унять нарастающее напряжение. Он вновь и вновь мысленно возвращался к её словам, стараясь найти подсказку.
«Вы заходите слишком далеко».
Это могло быть предупреждением, угрозой или простой констатацией неизбежного. Теперь он ясно ощущал, как тонка грань между разумом и безумием, и больше не был уверен ни в чём, даже в очевидном.