Анненков задумался. Вопросов и догадок накопилось немало, но задавать их было рано. Оставалось только слушать и пытаться понять, куда приведёт эта встреча.
– Надеюсь, ты понимаешь, о чём я говорю, Иван, – Гаврилов усмехнулся, но в улыбке теперь читалась лишь холодная вежливость. – Сейчас нужны не только профессионалы, но и те, кому можно доверять чуть больше, чем позволяют инструкции.
Иван коротко кивнул, вновь ощутив неприятный холодок между лопатками. Он окончательно понял: встреча, начавшаяся с воспоминаний о студенчестве, превращалась во что—то гораздо более серьёзное. Теперь речь шла не просто о расследовании, а о чём—то куда более опасном и непредсказуемом.
Гаврилов медленно откинулся в кресле, сцепив пальцы перед собой. Он смотрел на Анненкова поверх очков, которые неспешно и почти театрально достал из кармана пиджака. Голос стал ровным, лишённым эмоций, будто каждое слово было тщательно взвешено.
– Институт, в которомй ты расследуешь, давно находится в сфере нашего внимания. Неофициально – почти десять лет, официально – с того момента, когда они перешли на закрытые разработки. Пойми, Иван, это не просто академическое учреждение. Это полигон, лаборатория, если хочешь, где тестируют не только гипноз и нейрокапсулы. Там изучают границы человеческой психики, её уязвимости и возможности управления сознанием, его перенос и модуляции – всё то, что широкая публика воспринимает исключительно как фантастику. Поверь, если я покажу тебе полный список их проектов, ты просто откажешься верить, что такое возможно.
Иван сидел неподвижно, руки спокойно лежали на коленях. Он не делал заметок, не задавал вопросов. Его роль сейчас заключалась в том, чтобы слушать и запоминать. А вопросов накопилось слишком много, чтобы торопиться.
Гаврилов, казалось, и не ждал комментариев. Его слова наполняли кабинет плотной, тяжёлой атмосферой, от которой становилось трудно дышать.
– Та самая «мистика», с которой ты столкнулся, – Егор произнёс это слово с едва уловимой иронией, – например, когда мёртвая девушка появляется перед тобой и просит остановить расследование… Это не сбой и не случайность. Это предусмотренная функция системы, понимаешь? – он сделал короткую паузу, ожидая реакции, но Анненков по—прежнему молчал. – Мы знаем о таких проявлениях. Пока не всегда понятна их природа, но каждое тщательно фиксируем и изучаем.
Гаврилов открыл тонкую папку и вынул лист с графиками и цифрами. Там были фотографии приборов, датчиков, фиксирующих неизвестные Ивану показатели. Анненков внимательно изучил материалы, пытаясь сложить из разрозненных фрагментов цельную картину.
– У нас есть в разработке проекты, – Гаврилов слегка замялся, будто подбирая точное определение, – не готовые для общества. Не потому, что они слишком опасны или аморальны. Просто эти явления находятся за пределами восприятия большинства людей. И мы пока не можем официально признать, что всё это уже часть нашей реальности.
Анненков слегка приподнял бровь и продолжал пристально смотреть на Гаврилова, но возражать не спешил. Он прекрасно понимал, что сейчас ему открывают ровно столько, сколько считают нужным.
Гаврилов уловил реакцию Ивана и слегка наклонился вперёд, понизив голос почти до шёпота:
– Понимаешь, Иван, дело даже не в самих технологиях. Самое важное для нас сейчас – понять, кто сможет нести это знание. Кто выдержит осознание того, что реальность стала намного сложнее и проницаемее, чем мы привыкли считать. Кто примет это, а кто сломается под тяжестью открытий. Именно поэтому ты здесь. Ты – человек, способный увидеть то, что лежит за пределами обычного восприятия.
Анненков молча кивнул, осознавая, что сейчас на кону стоит гораздо больше, чем расследование или карьера. Речь шла о вещах, способных изменить само понимание реальности. Атмосфера в кабинете стала почти удушающей, словно само здание ФСБ навалилось на плечи, подавляя всякое сопротивление.
Теперь Иван ясно понимал, что его втянули в игру, правила которой известны только тем, кто сидит в подобных кабинетах. Гаврилов замолчал и откинулся в кресле, внимательно следя за реакцией собеседника, словно убеждаясь в правильности своего решения.
Он дал Анненкову время осмыслить услышанное. Кабинет погрузился в вязкую тишину, нарушаемую лишь шорохом бумаг и приглушённым шумом вентиляции. Затем, резко сменив доверительную интонацию на подчёркнуто официальную, Гаврилов продолжил:
– К слову о доверии, Иван. То расследование, в котором ты сейчас увяз, давно хотели передать нам. И причины были серьёзные: масштаб, чувствительность информации, уровень допуска. Понимаешь?
Иван едва заметно кивнул, не произнося ни слова и ожидая продолжения.
– Но я лично настоял, чтобы дело оставили тебе. Убедил руководство дать тебе шанс. Видишь ли, ты не просто хороший следователь – таких много. Ты человек, способный видеть глубже и шире, чем требуется обычному сотруднику. Умеешь распознавать полутона и замечать то, что скрыто от посторонних глаз.
Гаврилов замолчал, но Анненков не нарушал тишины, лишь взгляд его стал ещё более сосредоточенным и внимательным.