– Хочешь работать с нами официально? – спросил наконец Гаврилов с подчеркнутым безразличием, будто речь шла о чём—то очевидном.
Иван слегка приподнял брови, но промолчал. Он наблюдал, как бывший товарищ достал из папки тонкий конверт с печатью и аккуратно положил перед ним на стол.
– Здесь, – Егор коснулся пальцем бумаги, – всё, что нужно знать на начальном этапе: зарплата, полномочия, уровень допуска и гарантированная поддержка. Это не просто бумага, Иван. Это билет в реальность, где ты уже не сторонний наблюдатель и не обычный следователь, вынужденный преодолевать бюрократию. Ты становишься частью системы, у которой есть ресурсы и возможности. Всё, что делаешь сейчас, будешь делать быстрее, проще и с меньшими рисками.
Иван слушал, пытаясь уловить подтекст за официальными словами.
– Мы не требуем политических взглядов или фанатичной преданности, – чуть тише продолжил Гаврилов, внимательно изучая лицо Анненкова. – Только осознанную лояльность. Взамен получишь уверенность в завтрашнем дне. Поверь, внутренний покой стоит многого, особенно в наше время. Это работа на благо государства, Иван. Ничего личного, просто спокойная служба стране.
Анненков продолжал молчать, не отрывая взгляда от папки с печатью. Он не спешил брать её в руки и даже не пытался коснуться. Губы его сжались в тонкую линию, взгляд стал жёстче, выдавая напряжение и внутреннюю борьбу, хотя внешне он оставался совершенно неподвижен.
Гаврилов пристально наблюдал за ним, подмечая каждое изменение в выражении лица и явно понимая больше, чем было сказано. Чуть заметным кивком он дал понять, что принимает реакцию Ивана без возражений.
– Ты не обязан решать сейчас, – спокойно добавил он после паузы. – Но имей в виду, подобные предложения редко делают дважды. Ты человек умный и понимаешь это.
Иван слегка кивнул, по—прежнему молча. Он чувствовал себя на краю невидимой пропасти и понимал, что любой шаг, даже малейший жест, станет решением, после которого уже не вернуться назад. Время текло медленно и вязко, наполняя кабинет тяжестью и лишая ясности мысли.
Гаврилов не торопил. Он знал цену словам и молчанию, потому терпеливо ждал, давая Ивану самому понять серьёзность ситуации.
Анненков смотрел на конверт и понимал его значение, но одновременно ощущал внутреннее сопротивление, знакомое и устойчивое, как старая привычка. Он давно не верил в простые ответы на сложные вопросы, не питал иллюзий насчёт подобных предложений и знал, чем обычно заканчиваются такие игры.
Он поднял глаза и встретил пристальный взгляд Гаврилова. Во взгляде Ивана не было ни вызова, ни самодовольства, только спокойное осознание принятого решения.
– Чем меньше знаешь, тем крепче спишь, – негромко произнёс он твёрдо и без лишнего пафоса. – Я привык сам отвечать за свои поступки. Без указаний сверху и редакторов совести, решающих, что правильно, а что нет.
Гаврилов едва заметно усмехнулся, но в этой усмешке не было ни веселья, ни удовлетворения. Это была улыбка человека, разочарованного тем, что инструкция впервые дала сбой. Он медленно прикрыл папку и отодвинул её, словно теперь она лишилась своего смысла.
Несколько секунд он молча смотрел на пустое место, где только что лежал документ, а когда снова заговорил, голос его был сухим и ровным, с едва различимым оттенком сожаления:
– Это не просто работа, Иван, и даже не карьера. Это возможность увидеть проблему раньше, чем она станет угрозой. Мы не можем позволить себе роскошь ничего не знать и оставаться в стороне. Безопасность государства – не абстракция, не лозунг, а ежедневная задача. И поверь, далеко не самая простая.
Иван не перебивал, но его молчание не означало согласия. Он чуть наклонился вперёд, опёршись локтями на колени, словно собираясь с мыслями. Это молчание значило больше, чем любые слова, – не протест и не упрямство, а твёрдое и выстраданное убеждение. Решение, принятое не здесь и не сейчас, а гораздо раньше и в других обстоятельствах.
Гаврилов тихо вздохнул, признавая поражение. Голос его потеплел, словно он вспомнил, что сидящий напротив был когда—то ближе, чем просто фигура в сложной игре:
– Я не осуждаю тебя, Иван. Просто жаль. Ты бы нам пригодился.
Анненков медленно встал и чуть наклонил голову, словно благодаря за эти слова, и одновременно давая понять, что дальнейшие уговоры бессмысленны:
– Я и так пригождаюсь, Егор. Только по—своему.
Гаврилов внезапно сменил тему, словно внутри него переключился невидимый механизм. Мягкость мгновенно ушла из его взгляда, уступив место холодной и почти механической серьёзности. Он медленно откинулся в кресле, сцепил пальцы и пристально посмотрел на Анненкова без тени сомнения или колебания. В этот момент он перестал быть давним другом – перед Иваном сидел представитель системы, хранитель тайн, о которых не принято говорить вслух.