– Тревожные совпадения… Это всё, что у вас есть? Документы без авторства, печати, без связи с конкретными лицами. Нет дела, нет потерпевших. И всё это – в институте, который у всех на слуху последние двадцать лет. Иван, я уважаю вас, но вы принесли фантастику под видом доклада.
– А остатки гипнопротоколов, найденные нами в подвале, – это тоже совпадение? – Анненков смотрел прямо в глаза Сумятина. – Или фантом в коридоре, который…
– Фантом? – резко перебил Сумятин и откинулся в кресле. – Вы видели призрака и теперь предлагаете мне, официальному лицу, открыть дело по факту появления фантома?
Он говорил спокойно, но взгляд выдавал напряжение человека, который уже всё решил, но позволял договорить из вежливости.
– Я прошу лишь разрешения продолжить проверку и получить доступ к оставшимся архивам, особенно к «Капсуле 12». Там документы, которых вы ещё не видели.
Сумятин встал, неторопливо обошёл стол, подошёл к окну и вернулся, посмотрев на Анненкова сверху вниз.
– Нет, – сказал он решительно. – Никакого доступа. Никакой «Капсулы 12». Забудьте.
Он наклонился, упёршись ладонями в стол, приблизив лицо к следователю.
– И ещё. Не знаю, что с вами происходит. Возможно, усталость. Возможно, переутомление. Но впредь – ни одного шага без моей санкции. Ни встреч с сотрудниками института, ни одной бумаги мимо меня. И никаких отчётов об этом.
– Роман Кириллович…
– Всё, Иван. Разговор окончен.
Голос Сумятина звучал спокойно и твёрдо, не оставляя места возражениям.
Анненков молча поднялся, собрал документы и вышел, не оборачиваясь. Дверь за его спиной закрылась с мягким щелчком, похожим на выстрел – сигнал к молчанию.
Коридор показался теперь ещё более пустым и глухим. Воздух был тяжёлым, как перед грозой. Анненков шёл медленно, с трудом преодолевая невидимое сопротивление, словно продвигаясь сквозь вязкую массу. Лицо его было напряжено. Он не злился и не возмущался, но внутри медленно собиралось ощущение одиночества и понимание, что остальные отошли в тень. Теперь вся история принадлежала только ему.
Институт для Анненкова закрылся, следствие застопорилось. И если кто—то ещё наблюдал за происходящим, то делал это молча. Сумятин дал понять ясно: никаких фантомов, никаких экспериментов с телами сновидений не существует.
На следующее утро, не дожидаясь официального разрешения, Анненков отправился в Академический центр нейропсихологии при Институте теоретических исследований сознания. Встреча была заранее согласована с профессором Семёном Арнольдовичем Левандовским – фигурой полемичной, но глубоко уважаемой даже самыми ортодоксальными академиками.
Кабинет Левандовского находился в старом, внешне обшарпанном, но внутри тщательно модернизированном здании. Здесь пахло бумагой, старой пылью и давно остывшим кофе. Сам кабинет напоминал миниатюрную библиотеку: стеллажи от пола до потолка, книги на подоконниках, стопки распечаток, которые умещались даже на подлокотниках кресел. Среди этого уютного хаоса профессор чувствовал себя уверенно, как дирижёр в оркестровой яме.
Семён Арнольдович оказался сухощавым мужчиной за шестьдесят, в твидовом пиджаке и постоянно сползающих очках. Движения его были быстры, взгляд – цепок. Он не тянул с приветствием: жестом указал на кресло, сдвинул стопку монографий на край стола и сразу перешёл к делу.
– Вы говорите про «тела сновидения»? – уточнил он, листая папку, которую протянул Анненков. – Формулировка не ваша, верно?
– Так обозначено в архивных документах, – подтвердил Анненков. – Меня не интересует эзотерика. Я хочу понять, возможно ли это хотя бы теоретически.
Левандовский задумался, снял очки, протёр их платком и вернул на место.
– Первым систематически ввёл понятие энергетического двойника Карлос Кастанеда. Он описал тело, создаваемое в фазе сновидения, которое может существовать автономно. Согласно ему, это не фантазия и не продукт воображения, а реальная проекция сознания, способная действовать независимо от физического носителя. В традиционной психологии это считалось мистикой. До недавнего времени.
Он подошёл к шкафу, достал потрёпанную книгу и положил на стол.
– Но появление технологий глубинной нейрорегистрации и синтетических когнитивных моделей изменило ситуацию. Теперь можно не только фиксировать поведенческую структуру, но и воспроизвести её – не абстрактно, а в физическом носителе.
Анненков молчал, напряжённо слушая. Левандовский говорил спокойно, словно обсуждал не революцию в науке, а погоду. Он снова сел, полуповернувшись к монитору, где медленно сменялись схемы и сканы.
– Существует гипотеза, что сознание – не продукт мозга, а его пользователь. Нейросеть – не личность, а интерфейс. Если это так, сознание можно «переподключить» при условии, что новая структура стабильна и способна воспроизвести ключевые параметры исходной психики: память, логику, ассоциации, эмоции. Понимаете, к чему я веду?
Анненков кивнул. Слова профессора практически повторяли отчёты института – совпадения были слишком очевидны.