– Проект «Эхо», который вы упомянули, судя по всему, попытка практической реализации этого подхода. Не просто создать психотип, а перенести личность в биологически идентичную оболочку. И не в виртуальную среду, как делают с ИИ, а в физическое тело – физиологически полноценное.
Он внимательно посмотрел на Анненкова.
– Вы понимаете, что это значит?
Следователь не ответил. Он слегка наклонился вперёд с напряжением не исследователя, а свидетеля. Левандовский, уловив это, замолчал, давая время осознать сказанное.
– Если они действительно смогли это сделать… – медленно произнёс Анненков, – среди нас уже могут быть не люди.
– Не совсем, – поправил профессор. – Не «не люди», а другие. Их память лишена корней, их личность скопирована, а не прожита. Они могут помнить всё, что знал оригинал, могут любить, бояться и ошибаться. Но это уже не те, кем они были прежде.
Он вздохнул, устало проведя рукой по лбу:
– Я не хочу знать, насколько далеко они зашли. Но раз вы здесь, значит, далеко.
Анненков молча сжал пальцы, глядя на старую карту синаптической активности. График пульсировал. Визуально это были лишь линии, но за ними, если верить Левандовскому, скрывалось нечто, что нельзя было назвать ни жизнью, ни смертью.
– Это необратимо? – наконец спросил он.
– Если всё сделано верно, – кивнул профессор, – пути назад нет. Система замыкается на себя. Искусственная личность живёт по тем же законам, что и естественная. Даже лучше. У неё нет травм и ошибок. Она чище, последовательнее и эффективнее.
Наступила тишина. Пауза не тянулась – она сжималась, вытесняя воздух. В ней застыла тяжёлая мысль, медленно и необратимо обретавшая форму: если всё это правда, то уже ничто не будет прежним. И никто больше не сумеет отличить, кто остался настоящим.
Не поднимая глаз, Левандовский тихо добавил:
– Я надеюсь, вы пришли за теорией, а не потому, что уже кого—то встретили. Потому что, если встретили – значит, мы опоздали. И теперь вопрос не в том, как это остановить, а в том, как с этим жить.
Анненков промолчал, закрыл папку и медленно поднялся. Профессор не остановил его, лишь проводил взглядом – без тревоги, с пониманием того, что на некоторые вопросы лучше не искать ответов. А если ответ уже найден, обратной дороги нет.
Поздней ночью, когда здание погрузилось в полудрёму, а в кабинете Анненкова тускло светила настольная лампа, из коридора донеслись шаги. Неторопливые и уверенные – тот, кто шёл, точно знал, кого найдёт за дверью.
Дверь открылась без стука. В проёме стоял Сиротин с помятым воротником, усталым лицом и непривычной решимостью во взгляде. Не говоря ни слова, он вошёл, молча снял пальто и сел напротив.
– Прости, что без звонка, – заговорил он наконец, потирая лоб. – Не мог ждать до утра. Меня до сих пор трясёт.
Анненков не стал задавать вопросов. Налил два чая из термоса, сел и приготовился слушать. Сиротин сделал глоток и поставил кружку на стол, не выпуская её из рук, словно она была якорем.
– Я вернулся из Архангельска позавчера, – начал он. – Но кое—что не давало покоя, и я сразу же направился в Ленинград. Вернее, в Санкт—Петербург. Теперь, Иван, я расскажу не просто странность, а цельную конструкцию – сложную, чёткую и вызывающе тревожную.
Он сделал паузу, собираясь с мыслями.
– Милена Робертовна действительно существовала. Родилась в 1974 году в Мурманске, мать – Громова Александра Константиновна, отец – прочерк. Но… – Сиротин наклонился вперёд, – она умерла в три месяца. Острая дыхательная недостаточность, свидетельство о смерти официальное, медкарта закрыта, запись в базе зачёркнута. Мертва.
Анненков нахмурился:
– Тогда кто же та, что называла себя Миленой?
– Вот тут начинается интересное, – сказал Сиротин, доставая два пластиковых футляра с копиями документов. – Смотри. Первое свидетельство – мурманское, 1974 год. Второе – ленинградское, выдано двумя неделями позже. Те же фамилия, имя, отчество, даже мать та же самая. Только по мурманскому документу девочка умерла через три месяца, а по ленинградскому – живёт дальше, без записей о смерти. И вот теперь держись: именно по ленинградскому свидетельству в девяностом году в Москве был выдан паспорт.
Анненков внимательно изучил документы, потом поднял глаза.
– То есть… – произнёс он медленно, – настоящий ребёнок умер, а позже на его имя выпустили второй комплект документов и создали новую биографию?
– Именно. Но это ещё не всё. Паспорт выдали ровно в год, когда Рикошетников официально возглавил НИИСно.
– Ты проверил судьбу паспорта?