– Проверил, – кивнул Сиротин. – С девяностого года он больше нигде не фигурировал: ни регистрации, ни обращений в больницы, ни поездок. Будто владельца просто не существовало. И только однажды документ появился снова – когда «Милена Робертовна» официально устроилась экономкой к Рикошетникову. Но самое странное дальше. Ровно за неделю до её появления в доме профессора, в Бряльске зафиксировано самоубийство женщины по имени Марина Александровна Громова – той самой, что когда—то была любовницей Рикошетникова. Я видел её карточку: вскрытие, регистрация смерти, кремация, дело закрыто. Но в то же самое время, пока Марину хоронят в Бряльске, у Рикошетникова появляется Милена. С паспортом, оформленным по второму свидетельству, на имя человека, который официально умер младенцем.
Анненков медленно встал и подошёл к окну.
– Значит, она не просто подставная. Её построили. Или вернули. Или собрали заново. Может быть, из того, что осталось от Марины… а может, из чего—то другого.
– Не знаю, Иван, – отозвался Сиротин. – Но теперь я уверен: Марина и Милена – одно лицо. Только «Милена» – это версия, оболочка, запущенная по второму свидетельству. А «Марина» – возможно, оригинал, который существовал до запуска.
– Возможно, оригинал, – повторил Анненков, не оборачиваясь.
Оба замолчали. В отражении стекла застыло напряжение, словно кто—то незаметно вынул один из важнейших кирпичей их прежней логики. И если этот кирпич поддельный – что тогда вся стена?
Анненков долго не решался на звонок. Он смотрел на экран телефона, будто тот мог сам решить, стоит ли идти дальше. Имя «Гаврилов Е. С.» светилось сухо и официально. Некоторое время его рука неподвижно лежала на столе, но затем палец всё—таки коснулся иконки вызова.
– Егор? Это я. Надо встретиться. Срочно.
– Приезжай, – прозвучало коротко. – Кабинет знаешь.
Путь до Лубянки был короток, но Анненков чувствовал, как каждый поворот и светофор готовят его к разговору, который изменит не только расследование, но и всю картину мира последних дней. Проход через КПП занял несколько минут под равнодушными взглядами вежливых мужчин в строгих костюмах, излучающих спокойную уверенность людей, привыкших не объясняться.
Гаврилов встретил его почти как в прошлый раз: сдержанно, без лишних эмоций, но с вниманием, в котором чувствовалось не только служебное отношение, но и настороженное уважение. Кабинет, отделанный в сталинском стиле – массивный стол, тяжёлые шторы, запах бумаги и полировки, – казался надёжным укрытием от внешнего мира. Анненков сел, не раздеваясь, и достал папку.
– Я коротко, – сказал он, раскрывая документы. – Есть женщина, Милена Робертовна. По мурманскому свидетельству умерла в три месяца, в 1974 году. Есть второе свидетельство – ленинградское, на того же ребёнка, выданное двумя неделями позже. Именно по нему в 1990 году был оформлен паспорт. С тех пор никаких следов – до того момента, как она устроилась экономкой к Рикошетникову. И ровно за неделю до этого в Бряльске покончила с собой женщина по имени Марина Громова, давняя любовница Рикошетникова. Мы считаем, что Милена и Марина – одно и то же лицо. Но откуда второй документ?
Гаврилов слушал молча. Его пальцы лежали на столе неподвижно, взгляд застыл в одной точке, будто он уже прокручивал услышанное на несколько ходов вперёд.
– Оставь это мне, – тихо сказал он, забирая папку. – Подожди час, будет ответ.
Анненков вышел в коридор и сел на жёсткий диван у стены, где пахло воском и временем. В голове кружились версии и догадки. Когда он вернулся через час, Гаврилов снова был один. На столе лежали папки с выцветшими грифами, которые тот просматривал без спешки и вдумчиво, словно перечитывал не в первый раз.
– История, Иван, – начал он, не поднимая глаз, – преступная, но банальная. До боли. Такие паспорта делали десятками, даже сотнями.
Он посмотрел прямо на Анненкова.
– Ты думаешь, это уникально? Нет, это была система. В советские времена в Первом главном управлении КГБ, предшественнике нынешней СВР, широко практиковалась двойная регистрация. Ребёнок официально умирал в одном регионе, а через пару недель в другом выдавалось новое свидетельство о рождении – форма 1, полностью легальная и не связанная с предыдущей записью. Так создавали «чистых» людей. У владельцев таких документов не было биографии, родственников, архивных упоминаний – ничего, что могло бы выдать их истинное происхождение.
Анненков слушал молча, лицо его оставалось неподвижным, лишь уголки губ слегка дрогнули.
– Такие документы выдавались оперативному составу за рубежом. Легенда создавалась годами, личность формировалась под конкретную задачу. Внутренние базы не пересекались, ЗАГСы не сверялись друг с другом. Главное условие – чтобы возраст детей не совпадал. Затем появлялась свобода: паспорт, прописка, медкарта – всё строилось на этом якоре. Пока система была замкнута, она работала.
Гаврилов закрыл папку.