– Есть ещё кое—что, Егор, – осторожно проговорил Анненков, с трудом подбирая слова, будто признание могло обнаружить его беспомощность. – Сегодня утром Сумятин официально снял меня с расследования по НИИСно. Запретил любые действия и даже доступ к архивам. Как думаешь, с этим можно что—то сделать?
Гаврилов едва заметно усмехнулся, в его взгляде читалась смесь понимания, лёгкой снисходительности и полной уверенности в своих силах.
– Иван, – тихо сказал он, сдержанно улыбаясь уголками губ, – возвращайся в Управление и забудь об этом. К твоему приезду проблемы уже не будет. Считай, что этого разговора не было. Просто работай как работал, и всё.
Анненков не сразу нашёлся с ответом. Он выглядел слегка растерянным, будто полученное обещание казалось слишком простым и лёгким, почти нереальным. В его глазах мелькнуло сомнение, но уверенный взгляд Гаврилова успокоил его. Наконец, он кивнул, соглашаясь без слов, и протянул руку. Егор коротко и крепко пожал её, словно скрепляя негласный договор.
– Удачи, Иван, – сказал он тихо и уважительно. – Ты знаешь, где меня найти, если что.
Обратный путь до Следственного комитета занял чуть больше времени, чем обычно. Анненков чувствовал напряжение, ожидая перемен, которые не ушли даже после визита на Лубянку. Он понимал, что, перешагнув этот порог, уже не сможет вернуться назад, но иного выхода не оставалось.
Когда он вошёл в здание, первым увидел дежурного, который обычно равнодушно бросал взгляд из—под козырька фуражки. Но сегодня в этом взгляде мелькнула настороженность вместо привычной скуки, и Анненков понял, что что—то уже изменилось, даже не входя в кабинет.
Едва успел он снять пальто, как на телефон пришло сообщение от Сумятина: «Зайдите немедленно». Без объяснений, сухо и официально, но почему—то без той утренней жёсткости. Анненков помедлил у двери, собираясь с мыслями, затем направился по коридору.
Кабинет был таким же, как всегда, а вот сам Сумятин выглядел иначе. Он явно нервничал, пытаясь скрыть это, но пальцы выдавали напряжение: карандаш вертелся в руках и постукивал по столу, нарушая гнетущую тишину кабинета.
– Проходите, Иван Сергеевич, – произнёс он, слегка смущённо и неестественно вежливо, подняв глаза и сразу опустив их к бумагам. – Присаживайтесь.
Анненков сел напротив, выдерживая нейтральное выражение и молча ожидая объяснений.
– Слушайте, Иван Сергеевич, – осторожно и негромко начал Сумятин, избегая взгляда, – я хотел бы извиниться. Утром я… поторопился с решением. Вы же понимаете, все мы иногда становимся заложниками инструкций и не сразу видим полную картину.
Он сделал паузу, подбирая слова, стараясь не казаться жалким, но в то же время сглаживая собственную неловкость.
– Продолжайте работать по делу НИИСно, – произнёс он наконец чётко и уверенно, словно ставя точку в трудном признании. – У вас полная свобода действий и необходимые ресурсы. Все предыдущие распоряжения отменяются.
Анненков кивнул, чуть прищурившись и вглядываясь в лицо Сумятина, словно пытался понять, насколько далеко зашли причины этой перемены.
– Спасибо, Роман Кириллович, – спокойно ответил он, поднимаясь и поправляя пиджак. – Я ценю ваше понимание.
Начальник посмотрел на него, и на его лице промелькнула лёгкая, смущённая, но искренняя улыбка – словно он сбросил груз, который давно мешал жить.
Анненков уже стоял у двери, когда Сумятин неожиданно добавил, тихо и осторожно:
– Знаете, Иван Сергеевич… я даже не подозревал, что у вас такие связи.
Анненков остановился на секунду, задержав взгляд на дверной ручке, и улыбнулся самому себе – незаметно, но вполне удовлетворённо.
– Иногда, Роман Кириллович, – ответил он, не поворачивая головы, – связи появляются там, где их меньше всего ждёшь. И срабатывают тогда, когда даже не надеешься на это.
Он закрыл дверь и пошёл обратно по пустому коридору, где ровный свет ламп ложился на пол, а воздух казался прохладным и прозрачным – словно не было тех тяжёлых разговоров, что остались позади.
Впервые за долгое время Анненков почувствовал внутри тишину и спокойствие. Он знал, что дорога свободна, но понимал и другое – цена этой свободы была высока, а те, кто помогли сегодня, никогда не делали это просто так. Впрочем, сейчас это казалось неважным. Главное было то, что дело продолжалось, и он снова мог идти вперёд.
Павлу рано пришлось узнать, что такое настоящее одиночество. Когда ему исполнилось семь, мать внезапно исчезла из его жизни – не постепенно, не объяснимо и не подготовив к этому, а резко и навсегда. Отец, Вениамин Рикошетников, человек всегда сдержанный и погружённый в собственные мысли, после смерти жены стал ещё более молчалив и закрыт. Вдвоём, в старой квартире – тогда они ещё не переехали в особняк, – наполненной густым молчанием и вещами, хранившими воспоминания о той, которая уже не вернётся, они существовали словно две тени, никогда не пересекаясь больше необходимого.