Имя, которое уже не произносилось вслух, но не нуждалось в этом. Оно отбрасывало тень даже тогда, когда никто не говорил о ней. Павел почувствовал, как внутри развернулась тугая, колючая лента. Не боль – что—то другое. Похожее на вину, но глубже. Смесь желания и стыда, пролитая где—то под кожей.
Он вспомнил, как она впервые переступила порог их дома – робко, с каким—то почти детским извинением во взгляде. Несла с собой запах книг, тонкой парфюмерии и незнакомой жизни. Юбка, застёгнутая небрежно, будто наспех, волосы, собранные в неуклюжий пучок, и руки – тонкие, с чуть обгрызенными ногтями, которые она прятала, скрещивая пальцы за спиной. Она не умела быть в центре внимания, и именно этим сразу стала заметной.
Первые дни Софья держалась тихо и отстранённо со всеми, кроме него. Она почти всё время проводила у себя в комнате, где с раннего утра до позднего вечера корпела над учебниками и тетрадями, готовясь к поступлению в институт. Дверь её была почти всегда приоткрыта, и Павел, проходя мимо, невольно замедлял шаг, чтобы услышать, как она шепчет себе под нос формулы или зачитывает отрывки из учебника.
Но стоило ему остановиться и заглянуть в проём, как она сразу оживлялась. В её глазах появлялся блеск, в голосе – тёплая живость. В этих мгновениях, коротких и тихих, она становилась совершенно другой – не той, что избегала общения с остальными. Она сама заводила разговор, спрашивала, интересовалась, предлагала помощь в каком—нибудь деле или невзначай приглашала пройти внутрь под предлогом чего—то, что требовало участия. Он притворялся, что ищет что—то в ящике или поправляет стул, но на самом деле ловил её взгляд. И эти взгляды были не испуганными, а настойчивыми, будто она знала: он на неё смотрит.
Он приносил ей чай, не спрашивая, какой предпочитает. Просто ставил кружку рядом, и она благодарила – не тихо, а с чуть заметной улыбкой, в которой чувствовалась лёгкая игра. Порой он ловил её в коридоре, и ему всё труднее было верить в случайность этих встреч. Разговоры были короткими, но не натянутыми. В них сквозило ожидание. Она не убегала, не смущалась – наоборот, как будто чуть дразнила, намеренно задерживая взгляд, словно приглашала угадать, чего хочет. В нём тогда боролось что—то неуверенное, подростковое. Желание быть не просто рядом – быть замеченным.
Но он знал другое – растущее, почти болезненное влечение. Стыд за него приходил позже.
Всё изменилось после фестиваля. Тогда, летом, когда воздух был густой от пыли и звуков, а палатки стояли на краю леса, среди сухих веток и обрывков чьих—то историй. Он тогда настоял – поехали вдвоём, сказал, что нужно развеяться. Она согласилась, будто не до конца понимая, куда едет.
Они ехали в машине отца Павла – в чёрном, как запоздалый грех, седане, за рулём сидел молчаливый водитель, давно привыкший к просьбам, которые лучше не обсуждать. Павел, прихватив на фестиваль целую сумку алкоголя, сидел рядом с Софьей на заднем сиденье. На ней было короткое, лёгкое платье, чуть выше колен – ткань поднималась на каждом повороте, обнажая гладкие бёдра.
Он долго собирался с духом, а затем, как бы невзначай, положил ладонь на её бедро. Софья не посмотрела на него, не дёрнулась, только перевела взгляд в окно, будто не заметила. И в этом её молчании Павел прочитал согласие – или то, что ему хотелось прочесть. Дорога уводила их всё дальше от города, к пыльной поляне с дёрганной музыкой, где палатки стояли среди сухих веток и обрывков чьих—то историй.
Оба слушали музыку, лежа на покрывале у сцены, убаюканные тяжёлым ритмом и неоновыми отблесками костра. Люди танцевали, кто—то пел, кто—то хохотал, а они просто были рядом, облокотившись друг на друга, как будто им не нужно было ничего, кроме этих полуночных звуков и чувства тепла через тонкую ткань.
Позже, когда сцена задымила и гитары перешли в электронный надрыв, Софья встала первой и протянула ему руку. Они пошли вглубь толпы, растворяясь в ритме. Её волосы выбились из заколки и падали на плечи, он чувствовал их прикосновение всякий раз, когда она оборачивалась. Она смеялась, прыгала, двигалась свободно, будто сбрасывая с себя всё лишнее. Павел танцевал неловко, но её энергия, её плечо, случайно касающееся его руки, делали это смущение почти сладким.
Когда солнце стало клониться к закату и тени вытянулись по поляне, они незаметно для себя отошли в сторону и углубились в лес. Шли неспеша, пробираясь сквозь сухую траву и переломанные ветки, пока не нашли небольшую полянку между елей. Павел расстелил плед, достал из рюкзака бутылку вина, фрукты, пару шоколадных батончиков.
За те часы на фестивале они успели принять то самое количество алкоголя – не до беспамятства, но вполне достаточно, чтобы смех стал громче, а взгляды – длиннее. Всё это выглядело наивно, почти детски, но Софья, увидев его приготовления, неожиданно улыбнулась, села рядом и принялась разворачивать яблоко. Их голоса затихли, как будто лес сам потребовал тишины. И только дыхание, смешанное с запахом хвои и липкой пыли, оставалось между ними – едва слышное, но будто важное.