Движение было плавным, медленным, будто она оседлала время, а не мужчину. Старуха поднялась на ноги, поставила колени по обе стороны его головы, и, не отводя взгляда, села на него – тяжело, с влажным хлопком, будто рухнула часть потолка, пропитанная гнилью. Павел почувствовал, как её тело, обмякшее и вместе с тем грузное, прижалось к его лицу с точностью гробовой крышки.
Запах ударил не сразу. Он подкрался, пробрался сквозь все поры, затопил нос и затылок, ворвался в сознание. Это не был просто запах тела. Это была симфония разложения – кислый, плотный, с пряной нотой инфекции и металлическим оттенком крови, свернувшейся давным—давно, но по какой—то причине не утратившей своей живучести. Павел едва не задохнулся. Каждый вдох давался с усилием, и от каждого нового вдоха внутри сжималось, будто сам воздух обволакивал изнутри.
Старуха наклонялась вперёд, и её волосы – тусклые, спутанные, липкие – падали ему на грудь. Тело над ним двигалось – медленно, с глухим, почти вязким ритмом, как если бы мхи и плесень научились дышать. Она совершала качательные движения, не спеша, как будто втягивая его в некую древнюю, личную пульсацию. Но с каждой минутой движение становилось увереннее, и в нём появлялся всё отчётливей налёт одержимости, граничащей с извращённой страстью.
Возбуждение овладевало ею, как будто каждый толчок тела о его лицо разжигал в ней древний, неприкаянный голод. Старуха начинала стонать – не женским, не человеческим голосом, а хриплым, трескучим, словно сквозь гнилые доски. Эти стоны несли в себе не удовольствие, а власть, торжество, искривлённое наслаждение тем, что её власть была безоговорочной, а его дыхание – единственным источником её экстаза.
Павел чувствовал, как на его лице сжимаются в судорожных подрагиваниях мышцы старухи – в этом было нечто пугающе живое, почти животное, будто чужое тело пыталось втолкнуть в него своё дыхание, свою плоть, свою власть, а глаза от этого наполнялись слезой, вызванной не чувствами, а отвращением. Всё внутри сопротивлялось, но не могло вырваться. Он был зафиксирован – и физически, и эмоционально. Сначала он пытался отвернуться, но ремни не позволяли, а потом тело само отказалось от сопротивления. Остался только запах. Он уже не был внешним. Он стал частью дыхания, поселился внутри, разливался под кожей.
Дыхание старухи участилось. Изредка она издавала звуки – не стоны и не слова, а что—то среднее между бульканьем и урчанием, как будто в её горле варилось варево. Оно сопровождалось дрожью в теле, и каждая такая дрожь передавалась вниз, через бедро, через бедренную кость, до самой точки контакта, где её плоть упиралась в его лицо.
Старуха продолжала двигаться на его лице, словно входя в ритм, которому подчинялась не только она, но и вся комната, воздух, стены, даже тени в углах. Движения становились более настойчивыми, увереннее, и при этом – всё ещё вязкими, как если бы каждый толчок проходил сквозь плотную ткань времени. Её тело нависало тяжело, давящее, липкое, но живое – в той жуткой, непримиримой живости, которая рождалась не в сердце, а в чём—то древнем, ниже и глубже.
Стоны перестали быть случайными. Они обрели форму, плотность, ритм. Каждый из них начинался с дрожащего всхлипа, перерастал в кашель, и лишь потом становился хриплым, тянущимся звуком, наполненным напряжением, как будто всё её внутреннее пространство сводило от боли и удовольствия одновременно. Эхо этих звуков будто откликалось от стен, пропитывало воздух, пронизывало Павла, которому больше некуда было отводить взгляд.
Он не мог закрыть глаза. Веки дрожали, но оставались открыты, как у солдата на пытке. Он видел всё – как по её коже пробегали волны мелкой дрожи, как судорожно сжимались мышцы в бёдрах, в животе, в коленях. Дыхание становилось всё громче, горячее, с тяжёлым свистом, будто воздух продирался сквозь мёртвые лёгкие, вырывая изнутри последние остатки человеческого.
Тело над ним заколыхалось сильнее, и вместе с этим внутри неё что—то будто сорвалось – звук изменился, стал глухим, как удар изнутри, а затем последовала серия коротких, отрывистых движений, каждое из которых сопровождалось стоном, уже неотделимым от боли.
Павел почувствовал, как её ноги – обе, почти одновременно – свело судорогой. Они задрожали, напряглись, пальцы ног выгнулись внутрь, а всё тело сгорбилось и задеревенело. Старуха изогнулась, как сломанная скрипка, и на миг замерла, навалившись на него с пугающей тяжестью.
И тогда из неё начало сочиться нечто густое и липкое – не рывком, а медленно, с натужной вязкостью, будто плоть сама отказывалась удерживать внутри то, что должно было остаться глубоко и навсегда спрятанным. Это была не кровь и не слизь, а нечто иное – что—то среднее между застарелой влагой и продуктом гниющей плоти.