Жижа тёплая, жирная, с запахом, от которого хотелось свернуться в комок, даже если ты привязан. Она не хлынула – начала капать. Сначала по чуть—чуть, точечно, сквозь ткань и щели, потом капли превратились в струйки, и они начали стекать по его щекам, в уголки рта, по шее, пропитывая подушку, впитываясь в кожу, как проклятие.
Он не кричал. Только дышал. И каждый вдох был ошибкой. Воздух становился частью её, как и жидкость, заполняющая всё вокруг. Её стоны, наконец, превратились в хрип, в выдох, в долгую, затухающую вибрацию, как пение трубы, забитой плесенью.
Старуха медленно оседала, как куча мокрой ветоши, испачканной и тяжёлой. Но дыхание её всё ещё тянулось над ним – тяжёлое, рваное, победное.
Затем она откинулась назад, отрываясь от его лица с влажным, чавкающим звуком, словно сняли тряпку, пропитанную болотной жижей. Тело её на мгновение затряслось в мелкой, затаённой дрожи, как у животного, которое только что насытилось, но ещё не до конца уверено в том, что добыча не сбежит. Она поднялась с усилием, будто вся тяжесть её плоти сопротивлялась разъединению.
– Спасибо тебе, Паша, – хрипло произнесла она, глядя на него сверху вниз, как на что—то сделанное из глины и кожи, но не обладающее голосом. – Пора и мне тебя наградить.
Слова её были произнесены с тем томным, почти материнским сочувствием, которое бывает у старух на похоронах – не от доброты, а от привычки говорить вещи, которые ни к чему не ведут. Затем она опустила взгляд – неторопливо, оценивающе, и выражение её лица едва заметно изменилось.
– Ой, – протянула, сморщив лоб, – а ты, оказывается, не рад.
Пауза повисла в воздухе, густая, напряжённая. Она качнулась вперёд, наклоняя голову к его паху, словно слушала, как бьётся сердце не там, где оно должно быть. Ноздри её дрогнули, на губах заиграла уродливая усмешка.
– Я тебя, значит, не возбуждаю? Ну ладно, Паша. Поможем. Уж мы умеем.
Её пальцы потянулись вниз – медленно, с треском суставов. Кожа на руках, потрескавшаяся и в пятнах, слегка шуршала при движении. Она скользнула ладонью по его животу, будто проверяя, осталась ли там хоть капля тепла. Касания её были неторопливыми, тяжёлыми, как прикосновения к глине: не ласковые – формующие.
Павел дёрнулся. Слабо, почти символически. Тело больше не принадлежало ему. Оно реагировало с задержкой, как если бы нервы стали тянуться через вязкое пространство между ним и действительностью. И самое страшное – он чувствовал, как внутри, под кожей, вопреки воле, начинает шевелиться то, что должно было оставаться неподвижным.
Дыхание её стало ближе, теплее, будто она говорила не словами, а кожей. Её ладони двигались вдоль нижней части живота, сверху вниз того самого места ощупывая, подталкивая, будто настраивая податливый механизм, чей отклик она знала заранее, как если бы повторяла старый, не раз отработанный ритуал. Давление, ритм, нарастающая механика – всё это она знала заранее. Она не искала отклика – она знала, что он будет. Потому что плоть предаёт первой.
Его взгляд застыл в потолке. Не от страха – от отвращения. Он чувствовал, как с каждой секундой в теле что—то пробуждается. Не как желание – как ответная реакция на грубый, методичный массаж, не имеющий ничего общего с интимностью. Противная, машинальная реакция возбуждения, словно вызванная электрическим током, словно не изнутри – а извне. Тело, которое не желало, но подчинялось.
Старуха усмехнулась снова – не злобно, не весело. Просто с удовлетворением мясника, который видит, как мышцы судорожно сводит под нажимом ножа.
– Вот и всё, Паша. Вот теперь ты настоящий.
Старуха не спешила. Она смотрела на него с таким вниманием, будто ждала знака от собственного тела – сигнала, что теперь всё можно. Наклонилась ниже, проверяя ладонью, как плоть отреагировала на её усилия, и, ощутив подтверждение, удовлетворённо цокнула языком.
– А вот теперь, Паша… теперь мы продолжим.
Она приподнялась, неуклюже, как старый медведь, встав на колени. Ремни, всё ещё удерживающие его запястья и лодыжки, дрогнули, словно прочувствовали, что дальше бороться с ним уже не нужно. Её тело, тяжёлое, влажное, с мокрым хрустом развернулось над ним. Затем она раздвинула ноги и медленно, почти торжественно, опустилась, принимая его в себя, как принимают жертвоприношение.
Павел почувствовал, как её плоть обволакивает его – не мягко, не нежно, а как слизистая пасть, захватывающая, впитывающая, втягивающая внутрь. Это не было похоже на близость. Это было чем—то другой природы – более древней, более пугающей, где удовольствие и боль были одним и тем же.
Движения начались медленно. Тело над ним покачивалось с тяжёлым, вязким ритмом, как если бы гнилая конструкция раскачивалась в сыром подвале. Дыхание старухи становилось всё более прерывистым, с сипами, которые звучали то как предынфарктный хрип, то как возбуждённый всхлип. В этом не было ни грамма любви, ни тени страсти – только навязчивая, методичная одержимость. Она не занималась с ним любовью. Она использовала его, как механизм, как источник.