Анненков разорвал конверт без колебаний – резко, как рвут бинт с зажившей раны. На втором сгибе его пальцы дрогнули. Внутри лежал тонкий желтоватый лист, словно вырванный из старой тетради, и всего две скупые строки без возможности что—либо добавить или сократить.
«Если вы это читаете, Иван Сергеевич, значит, меня уже нет. Это доступ к моим дневникам. Возможно, теперь вы всё поймёте».
Несколько секунд он смотрел на слова, будто те могли исчезнуть или измениться. В них не было истерики, просьбы или даже прощания. Только сухая, почти деловая передача ключа к тому, что долго было спрятано и должно раскрыться сейчас.
Он перечитал фразу медленно, вслушиваясь в каждое слово, затем всё быстрее, пытаясь поймать ускользающий смысл. Снова и снова, будто между строк мог проявиться голос, решивший промолчать в памяти.
Буквы стояли чётко, уверенно, словно шаги по первому льду – с точным знанием движения, но без уверенности, выдержит ли поверхность. От линий веяло холодом, будто рука, писавшая письмо, уже принадлежала другому измерению.
Он положил лист на стол. Долго не смотрел на него, как не смотрят на фотографии погибших. Затем опустил взгляд и долго, не мигая, вглядывался в текст, задержав дыхание, будто боялся нарушить тишину даже движением воздуха.
Анненков вспомнил её взгляд. Не последний, не прощальный – один из тех, что забываются, но возвращаются слишком поздно. В том взгляде уже было что—то лишнее. Она уходила заранее – взглядом, походкой, молчанием. Не прощалась – отсоединялась.
Плечи напряжённые, как у человека, готового встретить нечто невыразимое. Пальцы всё время чем—то заняты – будто проверяли, есть ли ещё связь с миром. Теперь всё стало ясным, поздним, но ясным. Она знала. Не надеялась – именно знала.
Время застыло в тиканье часов. Стрелка медленно подползала к следующей минуте, но не доходила, словно сама боялась её пересечь. Анненков поднял глаза, но смотрел уже не на цифры, а куда—то внутрь себя, в пространство, где каждое слово письма отзывалось эхом, которое уже не смолкнет.
Лист лежал на столе, почти ровно, его тень слегка дрожала – будто бумага дышала. Это был не просто текст, это был вызов. Или завещание. Или маршрут, по которому теперь предстояло пройти одному, без инструкций, без обратной связи.
Он сидел неподвижно, не зная, сколько прошло времени: всё слилось в одно тяжёлое ощущение, где пропал ритм дня и исчез счёт минут и часов.
Анненков долго смотрел на письмо, будто ожидая, что оно само даст ответ или подскажет дальнейшие шаги. Но листок лежал молча, словно свидетель, не намеренный говорить первым. Тишина в кабинете стала невыносимой и вязкой, переполненной сотней несказанных слов и вопросов, на которые не дождёшься ответа. Следователь встал и начал мерить кабинет шагами, сцепив руки за спиной, точно арестант, отсчитывающий шагами собственную безысходность.
Он подходил к окну и смотрел на улицу, где жизнь текла своим чередом, равнодушная к его внутренним метаниям. Люди шли по делам, машины неспешно двигались по асфальту, а в голове Анненкова бесконечно повторялись строки письма, звуча с каждым разом всё громче и настойчивее.
Время тянулось невыносимо, как резиновая нить, на которой висело его решение. Наконец Анненков решительно выхватил телефон и набрал номер Сиротина. Гудки шли ровно и размеренно, усиливая сомнения: правильно ли делиться с кем—то ещё или стоит держать всё в себе?
Сиротин ответил быстро. Голос прозвучал бодро, но за живостью скрывалась натянутая усталость, словно тот ждал звонка, не смея погасить свет и лечь спать.
– Серёга, нужно встретиться прямо сейчас, – Анненков говорил тяжело и уверенно, без места для сомнений.
– Конечно, Иван, – откликнулся Сиротин, ясно давая понять, что дополнительных объяснений не требуется. – Через полчаса, у нашего кафе.
Анненков не задерживался. Он накинул пальто и вышел, не взглянув больше ни на письмо, ни на стол, словно оставлял в кабинете собственное нерешительное колебание, забирая с собой только твёрдое намерение разобраться во всём до конца.
Кафе встретило его привычной пустотой и запахом пережаренного кофе с приторной примесью ванили и дешёвого сиропа. Свет тусклых ламп рассеивался по тёмным столам и отражался в стёклах окон, превращая фигуры прохожих в неясные тени. Анненков занял столик в углу, откуда хорошо просматривалась входная дверь, и принялся ждать, наблюдая за улицей, будто пытался прочесть в лицах прохожих ответы на свои вопросы.
Сиротин появился вскоре. Шёл он уверенно, но в каждом движении чувствовалась настороженность, готовность реагировать в любую секунду. Он сел напротив, и они некоторое время молчали, прислушиваясь друг к другу, проверяя, готов ли собеседник к разговору.
Анненков молча протянул письмо. Сиротин принял его осторожно, словно улику с места преступления, которую нельзя испортить неаккуратным движением. Он медленно пробежал взглядом текст, затем перечитал снова, словно перепроверял точность каждого слова. С каждым мгновением лицо его становилось всё серьёзнее, а морщина между бровей углублялась, как борозда после ливня.