Тёмная тяжесть информации медленно обретала форму реальной угрозы, ощутимой и близкой. Он больше не ощущал себя следователем, исполняющим служебный долг. Теперь он был участником игры, втянутым в неё до самого конца. Обратного пути уже не существовало. Комната будто держала его в плену тягучей паузы, оборвать которую мог лишь шаг, после которого нельзя повернуть назад.
В машине висела густая, почти осязаемая тишина. За окнами, замутнёнными зимней сыростью и усталостью глаз, мерцали бледные фонари, отбрасывая зыбкие тени на мокрый асфальт. Редкие прохожие возникали силуэтами и тут же исчезали, растворяясь в серой мгле декабрьской ночи.
Анненков сидел неподвижно, так крепко сжимая пластиковый подлокотник двери, будто стремился сломать его или удержаться от чего—то ещё более страшного. Радиоприёмник потрескивал едва слышными помехами, словно боялся нарушить хрупкое равновесие.
Сиротин коротко и осторожно поглядывал на старшего товарища, не решаясь начать разговор первым. Любое слово казалось ему способным разрушить тонкую грань молчания и привести к последствиям, к которым никто из них не был готов.
Наконец Иван глубоко выдохнул, медленно разжимая пальцы, и повернулся к Сергею. Лицо его в полумраке выглядело усталым и невыразительным, но голос прозвучал неожиданно ясно, холодно и почти безжизненно:
– Она оставила дневники. Подробные, будто писала для того, кто придёт после неё. Записывала каждое наблюдение, каждый подозрительный взгляд, каждый знак опасности. Поначалу записи были ровными, бесстрастными, а потом… – Он замолчал на мгновение, собираясь с силами. – Потом сорвалась. Последние слова – почти крик. Обречённый, почти детский крик о помощи.
Анненков снова отвернулся к лобовому стеклу, глядя на тусклые огни пустынной улицы. Затем, чуть повернув голову к Сиротину, начал говорить снова. Голос его звучал ровно, но за ним слышалась накопленная усталость долгих дней. Он подробно пересказывал разговор между Родионом Михайловичем и Вениамином, без цитат и лишних слов, передавая интонации и подтексты так отчётливо, что Сиротин с каждой минутой всё больше хмурился. Чем дольше длился рассказ, тем тише становилось в машине, словно улица за окнами тоже прислушивалась.
Когда Анненков закончил, он долго молчал, лицо его потемнело. Он медленно кивнул, признавая необратимость услышанного, и произнёс хрипло, но твёрдо:
– Значит, Родион Михайлович всё знал.
Оба снова замолчали, позволяя словам утонуть в вязкой тишине. Сиротин не спешил продолжать. Он понимал, что за этой фразой стоит нечто, после чего нельзя будет отступить. В груди кольнуло тревогой, но любопытство пересилило осторожность:
– Ты уверен, что она была в здравом уме? Это звучит так, будто её сознание могло помутиться от страха или чего похуже.
Анненков повернулся к Сиротину, впервые за весь разговор глядя прямо и твёрдо. В его глазах не было сомнения или страха – лишь суровая решимость человека, принявшего главное решение в своей жизни:
– Оксана была в здравом уме, Рома. Чертовски ясном и холодном уме. Это не галлюцинации и не паника. Всё слишком логично, слишком убедительно и… слишком страшно.
Тот ощутил, как внутри растёт неприятная тяжесть, будто начался необратимый отсчёт времени, ведущий туда, откуда не будет возврата. Он сглотнул, пытаясь скрыть дрожь в голосе:
– Значит, мы вступаем на тонкий лёд?
Анненков коротко кивнул и снова устремил взгляд вперёд:
– Уже вступили.
Сиротин откинулся на спинку сиденья и посмотрел вверх, будто ожидая ответа откуда—то сверху, и тихо проговорил:
– Значит, всё, что мы делали до этого, было лишь прелюдией.
Следователь слегка наклонился вперёд. Его голос прозвучал низко и твёрдо:
– Теперь начинается настоящее расследование. Без оглядок и разрешений. Только мы и факты.
Сиротин устало улыбнулся, но во взгляде читалась решимость:
– Тогда скажи сразу, Иван: мы идём до конца?
Анненков медлил с ответом, затем тихо произнёс, не отрывая глаз от дороги:
– Другого пути нет.
Снова повисло молчание. Оба ясно понимали, что с этого момента всё изменится навсегда – без иллюзий и без возврата назад. Анненков завёл двигатель, и тишину нарушил рёв мотора. Машина мягко тронулась с места, растворяясь в зимней темноте, словно отсчёт уже пошёл, и изменить ничего было нельзя.
Вечер постепенно переходил в ночь. За окном давно погасли последние отсветы улиц, а город окончательно погрузился в зимнее безмолвие. Анненков сидел за рабочим столом, глядя на потрёпанную коробку из института. Старый картон пах пылью и многолетней канцелярской скукой. Документы, перемешанные без какой—либо логики, выглядели уставшими свидетелями забытых событий. Анненков методично перебирал бумаги, надеясь найти хоть что—то, способное пролить свет на тайны института, что—то упущенное ранее.